среда, 23 ноября 2016 г.

Ковролин самолёт.


Вот как-то даже уже и неприлично себя чувствую. Нет, ну правда, сколько можно? Спросите вы, сами не понимая о чём спрашиваете. Но я согласен – больше так нельзя. Скажу лишь однажды, чтобы больше в этом тексте не использовать словосочетание «русский народ». Всё больше ни слова о нём. Пусть остаётся «за кадром». Всё равно и так всем всё ясно.

Конечно, к мрамору можно относится по-разному. Лично я, как архитектор, не очень-то его жалую. Он ассоциируется у меня либо с нуворишской пошлостью, либо с кривыми руками метростроевцев, укладывавших этот благородный, в общем-то, материал сильно подшофе. Ну, плюс высокая истираемость, если вы понимаете, о чём я.

Но у каждой медали как минимум две стороны. Это вообще распространённая штука. У палок концы, у весов, наконец, чаши. И вот, как это ни удивительно, на одной из таких чаш и оказался МРАМОР. Точнее, мраморный пол в подъезде дома, за жизнь в котором мне посчастливилось вносить арендную плату. И да, вы угадали, на другую чашу этих воображаемых весов упал КОВРОЛИН. Фиолетовый. Считай розовый.

Когда, лет пять назад, я поселился здесь, то отнёсся к оформлению лобби (или, как принято говорить у русофилов, вестибюля), как к образчику местного колорита и экзотики. Плюшевые чучела мифических животных, украшавших почтовые ящики, протёртые до дыр советские ковры (вечно мокрые и грязные), придававшие, на зависть Джеффри Лебовски, законченность интерьеру, вкупе со множеством зелени, произраставшей из всевозможных вёдер, вызывали во мне волны иронии и сарказма, которые я виртуозно прятал в глубинах собственной истерзанной действительностью психики.

Но несколько месяцев назад начался и досрочно прекратился долгожданный ремонт! Весь хлам (т.е. украшения) был выметен поганой метлой необходимости на не менее поганую помойку неизбежности. Почтовые ящики перестали служить постаментами для облезлых уродцев, являвшихся, видимо долгие годы (ещё при Андропове) детскими тренажёрами по жестокому обращению с животными. Ковры растворились в лужах Вайт-спирита, а растения, к моему сожалению, видимо, сдохли.

В общем, малярный скотч был оторван, полиэтилен убран, оргалит украден, и вниманию многочисленных жителей предстал новый чистый холл (вестибюль) со стенами выкрашенными в цвет, которого не существует, и чёрт с ним. Но вот пол оказался просто великолепен! Без иронии. Я, даже несмотря на мою нелюбовь к мрамору, был в восторге. Неужели, думал я, столько лет грязные обоссанные собаками ковры (я знаю о чём говорю, у меня жила собака) скрывали такое мраморное великолепие? Ответ – да, скрывали. Я был счастлив ровно настолько, насколько может быть счастлив человек в моём положении (об этом, впрочем, в другой раз).

Так вот. Даже чудовищный цвет стен (на таком хорошо смотрятся брызги крови) теперь не мог испортить мой день, ведь утром и вечером я не шёл, а прямо-таки ступал по мраморному полу моего отремонтированного вестибюля (лобби). Вот, Тёма, думал я, похоже, ты сумел-таки чего-то добиться в этой жизни. Ведь сегодня ты шагаешь по мраморному полу, как заправский князь, а ещё вчера самым стабильным источником твоего дохода был пылесос, из которого ты чихая и отплёвываясь выковыривал мелочь на метро.  Умеешь ты, Тёма, встать на твёрдую ногу! Так думал я, но жизнь снова оказалась умнее.

Как-то вечером, возвращаясь домой с работы, я даже не сразу понял, в чём дело. Просто мне стало очень не по себе, когда я вошёл в свой родной лифтовый холл со стенами цвета которого нет. Мысль о коньяке пришла внезапно, как письмо от судебных приставов. Я прислушался к организму, но как-то сразу понял, что дело не в нём. Что-то было не так в окружающем мире, и хотя это знакомое ощущение преследовало меня лет с четырёх, здесь оно оказалось настолько концентрированным, что я растерялся. На мгновение в моём воображении возникла иллюзия, что я обеими ногами стою в куче понятно чего, и эта куча растёт, а я погружаюсь в неё всё глубже. На деле же так и оказалось.  То есть мне действительно всё это примерещилось, а на полу лежал кусок фиолетового (считай розового) ковролина размером где-то пять на четыре метра с выгрызом вместо одного из углов (на фото).

То есть. Представьте себе. Кто-то посмотрел на мрамор, жирно на него сплюнул, мол, чё за херня. Поднялся к себе в квартиру или спустился в гараж (съездил на дачу) – не важно – и припёр в свой тоже родной холл (лобби) вот эту вот фиолетовую (считай розовую) дрянь. Почему у неё (дряни) откусан угол? Тут можно пофантазировать. И не стоит бояться – даже самая дикая фантазия легко окажется правдой. Короче, прошли две недели. Я страдал. Каждый день я теперь не ступал, не шёл, а просто плёлся по фиолетовому и думал о печальной судьбе Родины. Мы обречены, размышлял я, мы кончены, и нет нам спасения. С каждым днём мои мысли становились всё мрачнее, а фиолетовая дрянь всё грязнее и мокрее. В доме много собак.

Но вот пришёл день избавления. Та самая мысль о коньяке оказалась своеобразным пророчеством. Пить мы начали часов в семь вечера на концерте у Пети. Продолжили в такси, и, наконец, оставляя несмываемые солёные следы на фиолетовом, успешно прошли к лифтам, поднялись, и уселись за стол, саркастически иронизируя над злополучным ковролином. Часа в два ночи нам случилось откровение. В нём значилось, что необходимо сыграть на бильярде. Легко! Мы оделись, спустились, вышли из лифта и... тут рукопись обрывается.

Но ненадолго. Наши действия были слажены, как у бойцов Коммандос или, что ещё хуже, у синхронных пловчих. Слова нам не требовались. Мы просто посмотрели друг на друга (а к этому моменту нас осталось трое) и прочли во взглядах глубочайшее и бескомпромиссное понимание. Двадцать лет дружбы всё-таки.

Ковролин был ловко свёрнут в тугой рулон, сложен пополам и тихо, чтобы не проснулась консьержка, вынесен на помойку. Помойка была самая настоящая. Я настаиваю. Т.е. три контейнера с объедками и тухлым тряпьём показались нам вполне пригодной площадкой для экспонирования нашего рулона. Мы на счёт «три» бросили его в зловонную ёмкость, и с чувством выполненного перед Отечеством долга, как настоящие герои, о которых никто никогда не узнает, пошли гонять шары. В наших душах пели канарейки.

В общем, Мир снова встал на ноги, и можно было продолжать жить. Забегая немного вперёд скажу, что дальше будет слово «неделя». Неделя прошла прекрасно! Я снова ходил гоголем по мрамору и чувствовал, как с каждым днём растёт моя социальная значимость для нашего, ну да, пусть и не безгрешного, но вполне себе ничего общества. Люди казались мне скромными добряками, исполненными глубокого, хорошо скрываемого достоинства. Стены цвета которого нет смотрели на меня с полным осознанием собственной никчёмности и искренним уважением, питаемым ко мне лично. Я их понимал, ибо разделял эти чувства.

Если когда-нибудь мне придётся выслушать неутешительный диагноз, и доктор скажет, что жить мне осталось всего ничего, я буду готов. И вот почему. Прошла неделя. Я переступил порог своего лобби (холла) и отрицание постигло меня. Нет, возопил я внутренне, не верю! Этого не может быть! Доктор, вы ошиблись, на МРТ не моё пятно! Это всё Обама! Вы же русский человек, должны понимать! Дальше последовал гнев. Вот скотина, проскрежетал я, и моя лысина покрылась воображаемыми волосами, которые я тут же с корнем вырвал. Почему всё это происходит со мной? – перешёл я к стадии торговли, и упал бы на колени, если бы на полу был чистый белый мрамор! Но его там не было. Фиолетовая дрянь лежала на своём месте и воняла помойкой. Одного угла по-прежнему недоставало, а к другому намертво прилипли какие-то ошмётки и луковая кожура. Впав, как того и требуют правила приятия смерти, в глубочайшую депрессию, я направился в комнату консьержек.

      Ковёр воняет. – Начал я с порога.
      Что? – Старушка меня прекрасно расслышала, но, видимо, не поняла, в чём, собственно, проблема.
      От ковра несёт. – Настаивал я. – Складывается такое ощущение, что его на помойке нашли. 
      Ну. – Она развела руками, мол, мало ли бед на нашу голову.
      Вы понимаете, что это бактерии, – на эстетической стороне вопроса фиксироваться было бесполезно, это я знал наверняка, – это болезни. У нас тут и дети живут, знаете ли.
      Что там воняет? – Старушка поднялась со стула и вышла из комнаты. – Где?
      Ковролин грязный, от него пахнет. – Я начал уставать. – Сами посмотрите.

Женщина прошла в лифтовый холл, дважды втянула носом воздух, развернулась и без какой-либо вопросительной интонации сказала:

      Ну, а что делать.
      Выбросить его, разумеется! – Я был зол и говорил резко ей вслед.
      Ну, всем нормально, только вам не нравится. – Спокойно заявила она, вернулась в комнату и медленно закрыла перед моим носом дверь.

Сейчас, когда первая волна гнева уже прошла, депрессия почти иссякла, а заветное принятие так и не наступило, я думаю, что должен с иррациональной гордостью делить историю со своим народом, который, как сказала бы Наташа Ростова, просто прелесть что такое. После разговора с консьержкой, дрянной ковролин как-то даже отошёл на второй план. Но вот спокойная и осознанная обречённость в её словах и интонациях меня поразила. Тридцать шесть лет я невольно изучаю эту изнурительную трансцендентальную борьбу людей против собственного благополучия, и не нахожу ей никакого оправдания. Ведь здесь дело не в лени, безразличии или злом умысле. Нет. Кто-то этот ковролин нашёл на помойке, принёс обратно, раскатал и остался доволен. «Ну, всем нормально, только вам не нравится». Здесь вообще никто не ленился. Все делали общее дело. На общее благо. Просто это благо понималось именно так: фиолетовая вонючая дрянь в объедках и пятнах на белом мраморном полу! Вот он – наш манифест! Вот она – наша идея! Вот он – план того, кого нельзя называть!

Похоже, мне не остаётся ничего, кроме как придумать ещё один остроумный сценарий ликвидации фиолетового (считай розового) убожества. То есть на этот раз он действительно должен быть остроумным. Думаю, нужно действовать чужими руками. Может быть как-то запугать общественность бактериями, мутациями, ГМО, глютеном, холестерином и гей-пропагандой? Ковролин-то считай розовый! Пока не знаю. Знаю только, что этот народ, действительно, никому никогда не победить, т.к. он уже давно победил сам себя. Как говорят на железных островах, то, что мертво, умереть не может! А у нас говорят: «можем повторить!». И повторим. Столько, сколько нужно, и не важно, чем оно там с каждым разом всё гаже пахнет.

Не знаю, как и закончить, но закончить придётся.
Жду ваших советов и рекомендаций.

-->
Тёма.

вторник, 9 февраля 2016 г.

Встань и иди.

Посвящается Музе, благодаря которой я уже встал и скоро, возможно, уже и пойду.
А.Б.

Когда шипит с похмелья голова,
а жизнь ворчит, как чей-то глупый вымысел,
когда гортань царапают слова,
и призраки идей, что ты не выносил,
скребутся в колумбарии надплечном,
нет смысла размышлять о вечном.
В конце концов, какое нам до горних,
где пусто, просто и всегда погода?
Сегодня пятница, а завтра будет вторник,
ночь, улица, ты помнишь, нет исхода —
сломаем крылья, льдом весенним хрустнем,
сгорим, расплавимся, уйдём, и х… с ним.
Но что же делать? — прошипят уста,
когда на абордаж тебя возьмёт будильник.
А ты открой тихонько холодильник —
вреда не будет, скажем, грамм от ста.
Потом присядь, вдохни неполной грудью,
и, позабыв про жизнь свою верблюдью,
припомни ту, что тешилась игрой,
в своей горсти твои сжимая пальцы,
и душу натянув твою на пяльцы,
узор тянула острою иглой,
а ты терпел, пока цеплялась взора
бездумная гармония узора.
Теперь ещё. Но пятьдесят, не сто.
Лишь для того, чтоб вновь собраться с силами.
Ты знаешь, что никто так не насиловал,
как сам себя ты. Закуси и стоп.
Теперь вставай. Ты все отдал кредиты.
Встань и иди уже. Ну, встань уже. Иди ты!

четверг, 12 ноября 2015 г.

Осень

Шаманы лупят в голубые бубны
и кроют белым матом, травят жженьем
зрачков козлиных выпуклые бубны
на лицах со всеобщим выраженьем.
Бездумствуя, над евразийской тушей
корпит колдунья за краплаком башен;
хоралы сумрачны и в храмах харят души;
и сумрак прочен, и рассвет вчерашен.
Панкуют хризантемы хаерами
над выбритой лопатой лысой глиной;
и жизнь вслепую жнётся шулерами,
чтобы ни в жисть не оказаться длинной.
Но нарами надломленные норды,
впотьмах скопивши силы для ненастья;
бредя, берут Гавриловы аккорды,
мотая срок, как бинт вокруг запястья.

четверг, 7 мая 2015 г.

Весна

Сном, хороводом, прелостью листвы
раздавлены прозрачные листы.
Они пусты. Они ложатся в грязь,
брезгливо смахивая северную вязь.
Шипит кириллица, плюётся матерком,
извилины лаская мастерком,
заглаживает гордость и вину,
анестезируя пристрастием к вину.
Милуются с собаками коты,
вверху парят орлы, внизу скоты
испариной туманят променад,
лакая дрянь действительностью над.
Поют просторы, тянут удила
упрямые улыбки на тела,
и город беззастенчивым быльём
растёт под окровавленным бельём.
На склоне Фудзи гололёд и страх,
кочевники дрожат на VIP-местах,
и, в трёх верстах окрест не видя зги,
барышничают талые мозги.
Болят житьём намятые бока,
обрывы крыш крышуют облака,
да разум рвётся вверх, похерив низ,
по мусоропроводу на карниз.

суббота, 28 февраля 2015 г.

Без...

Эпоха разом кончилась. Да здравствует эпоха.
В Истории разрыв и не найти концов.
Не вижу, что пишу — сквозь слёзы видно плохо.
На Москворецком в полночь убит Борис Немцов.
Произношу «убит Немцов» и сам себе не верю.
Как бы в библейский Ад распахиваю дверь,
а там моя Москва, прямо за этой дверью —
река течёт, Немцов убит. Увиденному верь.
Мне страшно. Прячусь, как щенок, за этими строками.
Не думал, что проснусь в стране совсем иной.
Мне хочется завыть, ибо, живя с волками,
всё, что могу я — издавать членораздельный вой.
Борис, ты был упрям и знал, что пьёшь свою цикуту,
нам дан сигнал молчать — гарантом на посту.
И да, я помолчу, но лишь одну минуту,
когда приду с тобой проститься. Завтра на мосту.

воскресенье, 8 февраля 2015 г.

Бигль.

Верх эволюции в Российской Федерации
(надеюсь, я ничьих иллюзий не разрушу) —
иметь потребность в самоизоляции,
привычку жить на дне и рыбью душу.
А те, что копят бесполезные мутации,
кому давление закладывает уши,
те выползают на просторы иммиграции,
как наши предки — из воды на сушу.

вторник, 3 февраля 2015 г.

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ НА ТЕРРИТОРИИ ЕВРОПЫ.

Вожак приказать нам идти на соседей.
Мы взять все дубины и копья с собою.
Должны защитить свои женщин и дети.
Так он нам сказать, чтоб готовиться к бою.
Шаман накамлать нам хороший погода,
мы съесть мухоморы и высосать мозга
у трёх обезьяна из разный порода,
чтоб думать и бегать нам быть очень просто…
Нас всех убивать, когда серые волки,
соседям служить и поднять всю общину.
И нас насадить на шершавые палки,
и съесть на обед все, кто зваться мужчина.

В тот день я письмо получил из столицы:
«Квинт, варвар на севере снова лютует,
и должен в своей же крови утопиться.
Столица сгорела. Германик ликует».
Но нас не касалось, что делает цезарь.
Сомнений в нас было, как разума в курах.
Мы лагерь свернули, и двинулись резать
презренных зверей в человеческих шкурах.
В саду магистрата нас взяли без бою.
Кто ж знал, что жилище сменило хозяев?
Три дня я пытался покончить с собою,
пока мою кожу ломтями срезали.

Следы топоров ли, потёки воды ли,
на лицах бескровных и кованных латах?
Мы мёртвыми стали, мы воинами были,
и нас по равнинам гоняли когда-то
рожки и знамёна, кресты, полководцы,
долги, вожделение праведной мести…
И гибли от нашей руки инородцы,
и мы с инородцами падали вместе,
но вновь поднимались (о старые Боги!),
и только упрямо и злобно хрипели,
когда нас развешивали вдоль дороги,
где плакали ивы, и ветви скрипели.

Покорнейше ваш, — начинаю с конца я,
поскольку конец уже, видимо, близок, —
драгун, что когда-то, оружьем бряцая,
предстал перед вами, о юная Лиза!
Ваш ангельский лик не давал мне покою,
пока я месил здесь кровавую жижу…
Как жаль, что не вижу пера под рукою,
и самой руки, если честно, не вижу…
А вижу вдали тёмно-серые гумна,
да падает снег, как целебная вата…
Свинец подбирается к сердцу драгуна,
любимого вами, быть может, когда-то…

Эрцгерцог в Раю, мы, как будто, напротив.
Приказано выстоять, — будь мы атланты.
Мы два по пять лет в этой блядской пехоте.
Мы — жопа «Японской» и сердце Антанты.
Германцы, Болгары, Австрийцы, Османы…
Кто пулей возьмёт, кто железом под кожу.
Но нам умирать от проклятой «испанки»
без боя, без чести и с синею рожей.
Зачем это все? Мы не в поисках смысла
ушли на войну по повинности общей.
Не в нашу качнулось судьбы коромысло,
что ж, Бога не судят, на Бога не ропщут.

Сержант был — говно. Да и сами мы тоже
не графских кровей, и не царских кровей.
Но в бате-штрафном не судили по рожам, —
врагу было похуй, кто даст пиздюлей.
Винтовка одна на троих, а портянки
имели привычку нещадно вонять.
Летёха визжал, мол, по правую танки!
За Сталина, Родину, ёп вашу мать!
Мы глину жевали, и ей же блевали,
тюрьма нам казалась наградой наград…
А тех, что случайно тогда выживали,
у леса встречали отряды заград…

Меня, если слышали, миной задело,
а Фюрер… про Фюрера я опускаю…
Они ненавидят нас, в общем, за дело,
и я, извините, вполне допускаю,
что прав был учитель с Райхенбергер штрассе,
тот унтер, которого вы наградили,
когда говорил, что деленье на расы
мы сами в безумье своём породили…
Однако, не время для дружеских споров, —
мне с вами пора ненадолго проститься.
Я миной, как сказано выше, распорот,
и жду вас во вторник у берега Стикса.

Зачем? Говорили, да я не запомнил.
Мы здесь оказались инкогнито, в общем.
Я каску лисичками было наполнил,
и двинулся к нашим насквозь через рощу.
Кукушка мечтала о жизни грядущей,
журчал ручеёк, облетали осины…
Снаряд был с пригорка, наверное, пущен,
и воздух горячим стал невыносимо.
Два брата и мама получат известье:
«Лежал без сознания около суток,
а захоронен под Псковом в безвестьи.
Мужайтесь, крепитесь, храните рассудок».

Что дальше? Уверен, крушение мира, —
неверных постигнет великая кара!
Над Темзой и Сеной звучанье Такбира
придаст бесконечно Аллаху «акбара»!
На Рейне и Шпрее, на Тибре и Волге
расстелются утром ковры для салята…
И в пламени белом горящие волки
вопить будут словно слепые ягнята…
Но, впрочем, за дело. Айфон и взрыватель —
рванёт, что не в граммах оценят, а в баллах —
за Русь, за Рамзана, за братиев, мать их,
ла илаха иль, твою за ногу, аллах!

понедельник, 5 января 2015 г.

НОВЫЙ ГОД НА ХУТОРЕ.

Часы стояли. Пар клубился пряный
по всей избе. Тянулся новый год.
Я на скамье сидел не трезвый и не пьяный.
В стакане виски пожирало лёд.

Орали дети из углов, просили каши,
просили драки, рвали визгом ткань
глухонемого мироздания. А я же
сидел на лавке, сглатывая брань.

В окно вливались дни скупые. Без добавки.
Садилось солнце за рекой — за лупом луп.
Часы стояли. Я сидел на лавке,
в кастрюле остывал куриный суп.

Клубился пар, и индевела рама,
за печкой луком шелестела мышь.
— А что такое смерть? Расскажешь, мама?
— Как подрастёшь, погуглишь. Спи малыш.

Горела ёлка, что паникадило,
за окнами метель мотала мокрый бинт.
И если где-то что происходило,
то только в мультиках, записанных на винт.

среда, 24 декабря 2014 г.

четверг, 18 декабря 2014 г.

НАЧАЛО ЖИЗНИ.

Был Рай, и была суматоха
С изгнаньем из Рая меня.
И было мне, кажется, плохо.
Но следом за мной семеня,
Петляя то вправо, то влево,
Стыдливо закутавшись в шёлк,
Брела моя глупая Ева.
И делалось мне хорошо.