пятница, 27 июля 2018 г.

СПЯЩИЕ

Всё, твой поезд ушёл. Выпей сто, закуси билетом.
Воздух тих под забором в тени куста.
Ты приляг в тени. Разве ты не мечтал об этом?
Жизнь когда ещё так вот была проста?
Ветер пахнет горячим железом, травой, мазутом,
на заборе невнятно, “наташа” и что-то “бля”.
В рай берут лишь обобранным и разутым.
Полежи на земле, будет пухом тебе земля.
Пусть нахлынет дождь, капюшон прилепив к затылку.
Лучше нищим здесь, чем там – королём пустынь.
Оберни рукавом черепную свою копилку,
полежи на земле, успокойся, усни, остынь.
Улетят Сапсаны, мокрых псов возбуждая воем,
и обходчик пьяный, похеривши свой устав,
заключит, что лучше именно так обоим,
и пройдёт, беспокоить тебя не став.
Сон тебя отнесёт к верхней полке с фальшивой кожей,
и зайдутся колёса, двойные стежки строча.
И она будет ждать, в полусне, в полутьме прихожей,
и во сне слышать скрип твоего ключа.

среда, 4 июля 2018 г.

ПРАВИЛА ЖИЗНИ

“Меня упрекали во всем, окромя погоды,
     и сам я грозил себе часто суровой мздой.
     Но скоро, как говорят, я сниму погоны
     и стану просто одной звездой...”


Иосиф Бродский.


В последнее время я стал замечать, что те общие фундаментальные жизненные принципы, которые складывались годами в среде моего общения (и, разумеется, сильно повлияли на моё мировоззрение), успешно сложившись, постепенно перестают служить этическими, эстетическими и функциональными маркерами, ориентируясь на которые мы (друзья, родственники, хорошие знакомые и френды) могли бы друг друга понять и, как завещал Александр Родионович Бородач, простить.

То есть принципы мы сооружали совместно, а табачок теперь врозь. Так вот. Я не хотел бы, и не сумел бы разобраться в коренных причинах этого разногласия, но по верхам пройтись смогу. Тем более, что это разногласие (намёк на которое я дал выше) – установленный факт, и я хочу его (разногласие) разрешить не ковыряясь в грязном белье былых недоразумений обугленной палкой справедливого недоумения, если вы понимаете, о чём я.

Вселенная непротиворечива. Я исхожу из этого постулата астрофизиков и квантовых механиков, и не вижу причин его пересматривать. Но, коль скоро, противоречия возникают всё чаще, а их возникновение воспринимается всё болезненней, рискну предположить, что со Вселенной по-прежнему всё ОК, но что-то не так с нами. Возник какой-то информационный пробел, появление которого мы не заметили, и который теперь способен обернуться пропастью между нашими умами, кои и до этого не смели похвастаться безусловной прочностью переброшенных между ними мостов.

И поскольку личное дело каждого – это личное дело каждого, я решил сделать вот что. Я подумал, что для начала (прежде, чем всё понять) я сам должен раскрыть карты, причём сразу все и сразу перед всеми. Я не жду и, конечно, не хочу, чтобы кто-то подумал, будто теперь будет обязан раскрыть свои карты и передо мной. Нет. Прошу каждого, кто читает этот текст, тридцать шесть раз подумать прежде, чем погружать мой многострадальный ум в пучину чуждых мне переживаний. Если у вас будет возможность избавить меня от этого, пожалуйста, избавьте. К сожалению, у меня такой возможности нет.

В журнале “Эсквайр” есть рубрика “Правила жизни”. Для простоты я решил представить себя героем этой рубрики и рассказать всем, кто я такой, что думаю о себе, о других людях, о взаимоотношениях между всеми нами и миром, в котором мы столь кратко представлены. Надеюсь, что изложенное ниже облегчит вам общение со мной (вплоть до его полного прекращения), а также позволит избежать тех неприятных противоречий, к которым столь неприязненно относится Вселенная. Ограничусь тезисами, чтобы дать вам возможность сэкономить время, а себе стимул быть максимально точным в формулировках. Для начала – сами правила.

Глава первая.
Общие данные или скучные, но необходимые, юридические подробности.
  1. Каждый человек имеет врождённое право считать любое мировоззрение своим собственным, а также считать своё собственное мировоззрение чьим-то ещё.
  2. Каждый человек имеет врождённое право уважать или не уважать чужое мировоззрение, как и самого ретранслятора (либо же автора) этого мировоззрения.
  3. Каждый человек имеет врождённое право столкнуть своё мировоззрение с чьим-то ещё в дискуссии, обнаружив в этом необходимость, дабы укрепить свои позиции, либо же потерять их.  
  4. Каждый человек имеет врождённое право избавить себя от общения с тем, кто не уважает его самого или то, что он считает своим мировоззрением.
  5. Никакого общепринятого мировоззрения не существует.

Глава вторая.
Про ожидания и кто кому что должен.
  1. Как говорил Брюс Ли (а я с ним полностью согласен) – “Я появился на свет не для того, чтобы оправдывать чьи-то ожидания”. Ожидания всегда остаются на совести ожидающего. Тот, от кого чего-то ждут, не несёт никакой ответственности за ожидания вторых и тем более третьих лиц.
  2. От рождения человек никому ничего не должен. Понятие долга возникает в процессе жизни, и управляется законами трёх видов. Первый – писанные законы. Второе – гласные договорённости и третье – негласные договорённости.
  3. При этом негласные договорённости (общественный договор, культурные императивы, нравственные догмы и проч.) действуют лишь до тех пор, пока не перестают действовать. Никаких механизмов контроля их обязательного соблюдения не существует. Как только они нарушаются (в случае, если согласие сторон не достигнуто, и такие договорённости полностью не расторгнуты) они требуют формализации в качестве гласных либо писаных законов.
  4. Никто не вправе гласно требовать ни от кого исполнения негласных правил. Ибо требовать исполнения негласных правил (договорённостей) можно лишь негласно.

Глава третья.
Право каждого на сокрытие личной информации, ложь и одиночество.
  1. Каждый человек имеет врождённое право быть одиноким или же вступить с кем-то в тот или иной союз согласно собственному мировоззрению.
  2. Любой выбор (быть одиноким, либо же в союзе с кем-то) является следствием личного мировоззрения и подпадает под действие главы первой настоящего сообщения, а именно пунктов 2, 3, 4.
  3. Каждый человек имеет врождённое право на сокрытие любой информации. Её раскрытие обязательно лишь в зоне действия писаных законов, либо гласных договорённостей. Негласно, то есть по умолчанию, все тайны человека принадлежат только ему и не могут быть востребованы вторыми, и тем более третьими лицами.
  4. Никто не имеет права (согласно иллюстрации данной Набоковым в повести “Приглашение на казнь”) требовать от человека быть прозрачным для общества.
  5. Все люди лгут.
  6. Каждый человек имеет врождённое право лгать ровно столько, сколько ему заблагорассудится.
  7. Человека можно уличить во лжи, но нельзя его в ней обвинить, ибо судья всегда будет столь же виновен, сколь и обвиняемый.
  8. Ложь может стать причиной потери уважения со всеми вытекающими из пункта 2 главы один последствиями, но не более того.

Глава четвёртая.
Свобода и творчество.
  1. Каждый человек имеет врождённое право на творчество и связанную с ним абсолютную свободу согласно своему мировоззрению и вплоть до потери всяческого уважения согласно главе первой настоящего сообщения.
  2. Каждый человек имеет врождённое право выбирать свой собственный творческий метод, и нести за этот выбор ответственность согласно всему, что изложено выше.
  3. Никто не имеет права требовать от человека отказа от его творческого метода.

Глава пятая.
Споры, дискуссии и склоки.
  1. Спор – это столкновение мировоззрений. Дискуссия – обмен знаниями. Склока – стремление унизить оппонента всеми доступными и недоступными способами, выказав таким образом своё к нему неуважение.
  2. Каждый человек имеет врождённое право любить, жаждать и устраивать склоки по любому поводу. А также превращать по своему усмотрению и умению любую дискуссию и спор в склоку.
  3. Каждый человек имеет врождённое право безосновательно считать, что в склоках рождается истина. И столь же безосновательно требовать от оппонентов признания их поражения.
  4. Каждый человек имеет врождённое право внезапно и без объяснения причин прекратить участие в склоке.

Глава шестая.
Достоверность предоставляемой информации и качество рассказов.
  1. Каждый человек имеет врождённое право искажать любую информацию по своему усмотрению, если он не связан должностными инструкциями (писаными законами либо гласными договорённостями) и согласно своему мировоззрению.
  2. Каждый человек имеет врождённое право, опираясь на сухие факты, рассказывать неинтересные скучные истории и оправдывать их появление на свет достоверностью описываемых событий.
  3. Каждый человек имеет врождённое право признать любую историю скучной и неинтересной.
  4. Каждый человек имеет врождённое право пренебрежительно отнестись к любой скучной неинтересной истории вплоть до полного невнимания к словам её рассказчика.

Глава седьмая.
Советы и рекомендации.
  1. Советы не дают, – их просят. Поэтому любой человек, дающий совет по собственному почину, не вправе рассчитывать на то, что к его совету прислушаются.
  2. Любой человек, попросивший совета, не обязан ему следовать вплоть до потери всяческого уважения со стороны советчика.
  3. Любой человек, настойчиво добивающийся следования его собственным советам, признаётся занудой, приравниваясь к рассказчику неинтересных историй и подпадает под действие пунктов 3 и 4 главы шесть настоящего сообщения.

Рассказ про то, как я отношусь к ключевым вопросам современной псевдофилософии буду публиковать небольшими кусками, чтобы никого не утомлять и в первую очередь себя. 
to be continued...

понедельник, 7 мая 2018 г.

Долой Царя!

и вот опять нам дали новый срок
и снова это до слезы по-русски
сума тюрьма спокойный сход с ума
упрямое равненье на свисток 
зелёные составы на восток
литература живопись искусство 
балет билет в один конец на За
а те кто против тоже в общем за
под гнётом пятиухов семикрылых
вздохнул перекрестился три раза
пришёл в барак залил закрыл глаза
и больше слава богу не открыл их

О ПОЛЬЗЕ ОБЪЯВЛЕНИЙ

Иван Степанович медленно опустился в своё любимое кресло и облегчённо вздохнул. “Ну, вот” – подумал он, снова перечитав текст объявления, которое держал в руке. “Вот так вот оно всё”, – продолжил он свою мысль и потянулся к старому дисковому аппарату, оставшемуся у него ещё с прежних, советских времён.

– Алло. – Молодой женский голос на том конце провода обозначил некоторую тревожность.

– Здравствуйте. – Внушительно произнёс Иван Степанович. – Я по объявлению.

– О! – Сделанное Иваном Степановичем заявление, видимо, внушило собеседнице чувство облегчения. – Это просто замечательно! Приходите за одеялом после шести, пожалуйста. Сейчас я очень занята.

– Кхм. – Иван Степанович покосился на помятый листок, и ещё раз пробежал его глазами. – Спасибо, но одеяло мне не нужно.

– Постойте, – женщина насторожилась, – вы же по объявлению?

– Совершенно верно. – Согласился Иван Степанович и поправил съехавшие на нос очки.

– Так вы просто выбросили ненужное одеяло с балкона? Тогда зачем же вы звоните?

– Ничего я не выбрасывал, милочка. – Иван Степанович немного разозлился, почувствовав, что его готовы обвинить в чём-то, чего он не совершал даже мысленно. – Я просто прочёл ваше объявление и звоню.

– Так, – женщина начала что-то подозревать, – а по какому именно объявлению вы звоните? Где вы его прочли?

– Я прочёл его прямо здесь, в своём любимом кресле. – Вежливо, насколько мог, при общении с глуповатыми людьми, ответствовал Иван Степанович. – А до этого я прочёл его в лифте. А до этого на двери подъезда.

– И что же там написано, разрешите узнать? – Женщина также попыталась сохранить вежливый тон, как при обращении к сильно больному, но всё же оставляющему некоторую надежду на выздоровление пациенту.

– Ну что ж, раз вы сами не помните, что пишете в объявлениях, я вам зачту. – Иван Степанович снова поправил вновь сползшие очки и зачитал. – “Уважаемые жильцы. В ночь с пятого на шестое к нам на балкон залетело одеяло.Прошу звонить по телефону 8 956 767 85 90”.

– Всё верно. – Облегчённо выдохнула женщина. – Это моё объявление, и к нам действительно залетело чьё-то одеяло.

– Ну вот видите! – Обрадовался Иван Степанович. – А я что говорил!

– Да, но вы утверждаете, что это не ваше одеяло. Так зачем же вы звоните?

– Как же так? – Немного возмутился Иван Степанович. – Вы же сами написали, цитирую: “прошу звонить по телефону 8 956 767 85 90”. Разве нет?

– Да, но это же касалось хозяина одеяла.

– Правда? А откуда это должно быть понятно? – Иван Степанович придвинул губы ближе к трубке. – Вы сообщили всем, что к вам прилетело одеяло. Меня это, разумеется, не касается, как не касается, простите мне моё традиционное воспитание, как не касается вообще никого. Это, знаете ли, очень как-то даже интимно. Сначала вы рассказываете про одеяло, а дальше что? А если к вам, извините, залетят чьи-то кальсоны или, упаси господи, бюстгальтер? Вы об этом тоже поведаете всему подъезду?

– Нет, но постойте! Речь же…

– Вот именно! – Перебил собеседницу Иван Степанович. – Речь о моральном облике нашей молодёжи в целом, и вашем в частности. Впрочем, это меня не касается.

– Вот именно. – Согласилась женщина, громко дыша в трубку, словно после пробежки. – Вас это не касается. И вообще, если вы звоните, чтобы учить меня жизни…

– Вы меня не так поняли. – Снова втиснулся Иван Степанович. – Я всего лишь ответственно подхожу к нуждам соседей. И пусть первая часть вашего высказывания, хотя и фривольного, но станется с вас, так вот, пусть первая часть меня действительно не касается, (ведь я не терял одеяло, как вы уже поняли), вторая его часть имеет ко мне самое непосредственное отношение.

– Я не…

– Не перебивайте, пожалуйста. Я старше вас, это слышно по голосу и естественным образом вытекает из вашей легкомысленности, простите за эту пошлую игру слов, но именно это старшинство накладывает на меня некоторую ответственность. Я, человек старой закалки, просто не могу пройти мимо, когда пусть и незнакомый мне сосед, просит ему позвонить. Я, знаете ли, человек не молодой. Я человек, если позволите, сентиментальный и ко всем подобным просьбам отношусь с волнением. Не случилось ли чего? Почему сосед (в нашем с вами случае соседка) просит о звонке? Может быть это крик о помощи, крик человека, которому просто не с кем поговорить в трудный час? Может быть некому сходить в магазин, купить лекарств, накормить кота, например.

– Ой, слушайте! – Женщина снова встревожилась. – А ведь кота, действительно, давно не кормили!

– Вот видите. – На этот раз Иван Степанович снисходительно дал очкам съехать на нос и остаться там. – А поговорить вам есть с кем?

– Да честно говоря, тут у меня и в магазин-то сходить толком некому. – Женщина смущённо засмеялась. – Ни на что рук не хватает. А тут ещё это треклятое одеяло, вы уж простите…

– Оставим это в прошлом. – Иван Степанович улыбнулся, шевельнув усами. – Давайте сделаем вот что. У вас карта Сбербанка есть?

– Конечно.

– Замечательно. Значит, я сейчас схожу в магазин, в аптеку, всё куплю, а вы мне потом переведёте.

– Ой, даже как-то неловко вас о таком просить!

– То есть про одеяло вам ловко писать на весь подъезд, а взрослого мужчину отправить в магазин нет? – Иван Степанович дал тоном понять, что отчасти шутит. – В общем, я сейчас кладу трубку, и иду. А потом к вам, и мы поговорим. Расскажете о своих проблемах, я послушаю…

– Да, вы знаете, мой отец меня совершенно не понимает...

– Потом, я же сказал потом.

– Ах, ну да.

– У вас какая квартира?

– Сто сорок седьмая.

– Постойте, так ведь и у меня сто сорок седьмая.

– Как так?

– А вот так.

– Папа?

– Наташа?

понедельник, 19 марта 2018 г.

По поводу закупок у “Аверса”

– Да, входите, я сейчас. – Секретарь неопределённо махнул рукой, не отрываясь от бумаг.
– У вас не так много времени, как вы думаете. – Посетитель сделал шаг к столу и поправил белую бурку, небрежно накинутую на широкие плечи.
– А вы, собственно, по какому вопросу? – Секретарь отложил бумаги и дал себе труд вглядеться в пришельца. Перед ним предстал немолодой, но всё ещё черноволосый еврей, с пронзительным взглядом зелёных глубоко посаженных глаз. Секретарю вдруг подумалось, что бурка не накинута на его плечи, а, скорее, как бы надвинута, и в этой надвинутости читается тихое насилие, которое та ежесекундно совершает над своим носителем.
– А зачем вам бурка? – Спросил он растерянно, чтобы спросить хоть что-нибудь.
– А зачем вам ответ? – Парировал пришелец.
– Ладно, – нашёлся секретарь, – вы по какому вопросу?
– Я, – хозяин бурки огляделся, едва заметным взмахом руки подозвал к себе стул и легко присел на него, – я по вопросу испепеления. 
– Из пепе… чего?
– Испепеления.
– Так это вам, – секретарь сглотнул и натужно улыбнулся, показывая, что шутит, – это вам к Пепелищеву на четвёртый этаж. 
– Я так и думал.
– Вы знакомы с Пепелищевым? – Секретарь почувствовал, как вдруг начали вздуваться вены на ногах. 
– Нет. Просто я предполагал, что вы не воспримете меня всерьёз. Что и оказалось. 
– А вы, собственно, кто? – Придавая голосу натянутую уверенность, спросил Сергей, сразу как-то вспомнив, что у него самого есть его собственное имя. 
– Я Демиург. – Ответил Демиург, и закурил. 
– У нас не курят. – Вяло сообщил секретарь Сергей и указал на соответствующий настенный знак.
– Даже у Пепелищева? – Демиург, как показалось Сергею, хмыкнул.
– Даже у него. – Сергей сглотнул. – Правила, знаете ли...
– Я не хмыкал. – хмыкнул Демиург. – А теперь, напротив, хмыкнул. Видите разницу?
– Вы читаете мысли? – Сергей тоже закурил, несколько раз нервно щёлкнув зажигалкой. 
– Настоящие мысли прочесть никому не дано, молодой человек. Даже их обладателю. – Демиург длинно затянулся. – А то, что вы называете мыслями, нужно не читать, а жечь в печи. Поэтому, кстати, я здесь. Вот, – Демиург сотворил из воздуха лист бумаги, исписанный красивой восточной вязью, – ознакомьтесь, подпишите. 
– Но, – начал было Сергей, никогда не знавший фарси, как вдруг понял, что это действительно фарси, и смысл послания ему уже открылся, – но я не могу этого подписать. Это же…
– Что? – Демиург устало вздохнул. – Это же что? 
– Это же приговор. Добровольное сожжение… причём многократное... 
– Да, и что? 
– Нет, ну как же! – Сергей хотел объяснить, что так не делается, когда вдруг понял, что объяснения не требуются. Слова ничего здесь не значили, как они уже давно не значили ничего и в других местах. Всё было решено, и всё было уже сделано. Причём, многократно. От него требовалась лишь подпись, которая, впрочем, уже стояла на положенном ей месте.
– Вот и славно. – Демиург поднялся, пряча бумагу обратно в небытие. – Вы оказались не так непроходимо… впрочем, оставим это. – Он очутился у двери кабинета прежде, чем Сергей успел моргнуть.
– Зачем? – Сергей, который был похож (особенно в этот момент) на Данилу Козловсокго, попытался говорить громче, но добился от себя лишь хриплого шёпота. – Зачем вы приходили?
– Формальность. – Коротко ответил Демиург, прикрыл за собой дверь и неспешно, но очень быстро двинулся по коридору в сторону лестнично-лифтового холла, хорошо видимый сквозь стеклянную стену кабинета. 
– Вот фигня ага? – Лёня Дрищ появился как всегда неожиданно и не к месту. Он приоткрыл дверь и протиснул своё болезненно худое плоское тело в комнату. – Стрёмный мужик да?
– Тебе чего надо, Дрищ? – Сергей постепенно приходил в себя, возвращая привычное самообладание и слегка надменную манеру.
– Ты эту невиданную бурку видел? – Лёня умел чувствовать обстановку, только когда его начинали насильно выпихивать из помещения, и поэтому не обратил совершенно никакого внимания на встречный тон. – Девчонки умудрились заглянуть под неё, когда этот мужик наливал воду из кулера. У него там крылья. Прикинь.
– Вообще-то, это очевидно. – Лёня устало откинулся в кресле и прикрыл глаза. Сигарета в опущенной руке должна была вот-вот обжечь пальцы, но Сергея это почему-то не волновало. 
– А зачем он к тебе приходил? – Лёня присел на краешек стула, как бы намекая, что в любой момент может сорваться с места, если что не так, и его снова захотят выпихнуть.
– Ошибся этажом.
– А куда он хотел?
– К Пепелищеву. 
– К Пепелищеву?
– К Пепелищеву. 
– Ага. – Лёня, казалось, утвердился в какой-то давно тяготившей его мысли. – Это значит, по вопросу закупок у Аверса. Так я и знал. Пиздец нам всем, вот что я тебе скажу. 
– Да, нам всем пиздец. – Спокойно подтвердил Сергей, и привычно подумал, что Дрищ, по ходу, вообще никогда и ничего не понимает. И не поймёт. 

воскресенье, 4 марта 2018 г.

У поворота на восточную аллею.

– Слушай, передай мне, пожалуйста…
– Что?
– Ну, как её, чёрт. Ну, вон она лежит.
– Эта?
– Да. Давай.
– Держи.
– Да нет же, не это!
– Ты же сказал, её.
– Да не её, а вон её!
– Эту что ли?
– Её самую. Давай.
– На.
– Ты издеваешься?
– В смысле?
– В прямом.
– Мне так и держать, или ты её возьмёшь?
– Да нафига она мне? Я говорю, вон ту подай!
– Вот хрен. Да какую?
– Чёрт бы тебя подрал! Вон ту!
– Побрал.
– Что?
– Нужно говорить побрал, а не подрал.
– Ты о чём вообще?
– Ты сказал, чёрт бы тебя подрал, на держи, а нужно…
– Твою мать! Ты можешь смотреть, куда я показываю?
– Я и смотрю.
– Ты на меня смотришь, а нужно следить за рукой! Вон ту красную подай!
– Эту?
– Не беси меня. Там одна красная.
– Так и знал.
– Что ты знал?
– Что настанет момент, когда мне придётся тебе всё рассказать.
– О чём?
– Я спал с твоей женой.
– Что???
– Ничего. Я пошутил. Я дальтоник.  
– Ты дебил.
– Что?
– Ничего. Подай мне уже, наконец, то, что я тебя прошу.
– Я тебе уже всё подал. Здесь больше ничего нет.
– Как нет?
– А вот так нет. Сам посмотри.
– И правда нет. А куда же всё делось?
– А кто же его знает?
– Да, дела…
– Слушай, можешь мне почесать вот тут. Я не дотягиваюсь.
– Здесь?
– Нет. Выше!
– Здесь?
– Ты что, дурак? Я же сказал выше!
– Здесь?
– Так, я всё понял. Я спать.
– Спокойной ночи.
– Сейчас день.
– Ну и что?
– Ну и ничего.
– Вот именно.
– А ты всегда хочешь, чтобы твоё слово было последним.
– Все мы люди, все мы…
– А я…
– Может, нужно было…


(слышится скрежет закрываемой двери, скрип половиц, голоса постепенно затихают,
вдали фальцетом лает собака, доносится детский смех и глухой стук дятла,
что в последнее время облюбовал старый вяз у поворота на восточную аллею).

понедельник, 22 января 2018 г.

ЗАПОВЕДНИК



С Довлатовым всегда так. Отождествление с автопортретом настолько полное, что сочувствуешь уже не ему, а себе, но всё же, как бы ему. Возникает удивительно свободное чувство – себя, наконец-то, можно пожалеть, а стыда за это нет. На публике. И никто не упрекнёт. И не надо быть пьющим писателем, чтобы такое отождествление произошло. Впрочем, пьющему писателю деваться совсем уже некуда. Разорвёт на фантики.
Вышел из театра. Давали “Заповедник”. Про спектакль ничего говорить не буду. Средний. А вот иду, и знакомый шипастый комок собирается под мозжечком. Я ведь так когда-то и познакомился с его текстами. Сидел в общаге, читал “Зону”, с трудом разбирая буквы, и ронял крупные неожиданные слёзы на тонкую серую бумагу, с каким-то дешёвым одолжением впитавшую его немудрёные строчки.
“Гражданин второсортной эпохи, гордо
Признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли, и дням грядущим
я дарю их, как опыт борьбы с удушьем”...
Это написал известно кто. Человек, сошедший с того же судна, обременённый теми же, в общем-то, скорбными обстоятельствами. Борьба с удушьем. Второсортная эпоха. Дни грядущие. Что изменилось? Ну, разве что эпоха сделалась третьесортной. Всего делов. А как быть.
Вот идёт по Москве человек в чёрном китайском пуховике. Ему тридцать семь с половиной годиков, он глотает слёзы. Кого ему жаль? Что случилось? Кто виноват? Нет, ничего такого. Просто он вышел из театра, где ему показывали “Заповедник”. Боролись с удушьем средствами художественной выразительности.
Когда писателя не публикуют – это личная трагедия. Когда писатель ничего не пишет – это беда для всего Средиземья. Но сегодня писателю как бы даже и хорошо. Сегодня он может пожалеть себя, и никто не заметит. Никто не скажет, мол, для того, чтобы писать, нужно не ныть, а садится и писать. После работы, по ночам? Да хотя бы и по ночам. Нет, никто не скажет этого. И вообще, сегодня никто не скажет больше ни одной глупости.

среда, 27 сентября 2017 г.

МЫ ЕЩЁ ВЕРНЁМСЯ.


Рассказ.

Занавеска слабо качнулась под нажимом робкого рассветного ветерка, и Сергей понял, что уже не спит. Он всегда просыпался так, за пять - десять минут до будильника, на какое бы время тот ни был выставлен.

Новорожденные, робкие солнечные лучи, обогнув макушки далёких сосен, отразились от гладкой чёрной поверхности спящего озера, прошили тонкими иглами жёлтую тюль, заставив Сергея зажмуриться и с кряхтением перевернуться на другой бок. На спине Сергей лежать не мог. Сказывался профессиональный хронический недуг.

Перекатившись на сторону, и снова приоткрыв глаза, Сергей придвинулся к Алисе. Алиса, подумал он, милая Алиса. Вот ведь, как бывает. Ещё вчера мы были едва знакомы, а сегодня… Впрочем, сегодня всё это предстояло ещё как следует обдумать. Сергей осторожно подался вперёд, и поцеловал Алису в тонкую, покрытую белым пушком шею. Милая Алиса. Какое многообещающее имя… Алиса. Алиса. Алиса…
– Ммм… – Алиса потянулась, высвободив из под одеяла худое плечико. – Что, уже пора?
– Нет, нет. Ещё минут десять. Спи, милая.
– Милая. – Томно повторила Алиса и улыбнулась, плавно проваливаясь обратно в сон.

Сергей вышел на крыльцо, закрыл глаза и медленно с упоением втянул сырой утренний воздух. Пряный аромат недалёкого леса шёл рваными волнами, то полностью исчезая, то обрушиваясь с удвоенной силой, покрытая пушистым молодым инеем трава излучала свежий, колкий аромат скорой зимы. От спокойной воды вкусно тянуло прелым камышом. Удовлетворив обоняние, Сергей открыл глаза и по-хозяйски огляделся. Сюда, на это озеро, он приезжал довольно часто. Летом почти каждые выходные, зимой реже – раз в месяц на подлёдную рыбалку и новогодние праздники. За последние десять лет он так пристрастился к здешнему пейзажу, что незаметно для себя постепенно стал считать его своей тайной собственностью.

Далёких берегов видно не было. Только что народившийся ранний туман выкрал лучшую часть картины, оставив зыбкое белое пятно там, где полагалось быть открытой воде с четырьмя братьями-островами. Впрочем, не было видно и их вероятного прародителя – острова Долгого, растянувшегося во всю ширь просторного плёса. Небольшая полянка, с трудом втиснутая между домом и урезом воды, кособокая столетняя ветла в четыре охвата, да уголья сгоревшей ещё в прошлом году бани, – вот и всё, что смог увидеть Сергей. Крутой берег обрывался в молочное ничто, поглотившее и прибрежные растения, и озеро, и неглубокое белёсое небо.

– Wake up, Neo. Welcome to the real world!  – Вадим появился неожиданно за спиной Сергея, как всегда весёлый и беззаботный. – Хорош дрочить на пейзаж! Пойдём лучше яишенку забабахаем.

– Ты давай, займись завтраком, привет, – Сергей обернулся к Вадиму и шутливо толкнул друга кулаком в плечо, – а я пока с мусором разберусь. Здесь оставлять нельзя. Я хозяевам обещал.

Алиса появилась на летней кухне уже вместе с Мариной, когда ребята доканчивали свою часть яичницы. Волосы у обеих девушек были мокрыми после душа.
– Вы это что это? – Вадим разыграл обиду. – Вдвоём плескались, а меня не позвали?
– Дубина ты. – Полноватая Марина уселась за стол и потянулась за сковородкой – По очереди, Вадя, по очереди. Раскатал губу!
– Положишь мне? – Алиса присела рядом с Сергеем.
– Положу. – Марина успела уже набить рот. – А ты чайник поставь пока.

Поели быстро и молча. Нужно было собираться. Времени оставалось совсем немного. Марина принялась мыть посуду, а Вадим с Сергеем отправились переодеваться в цивильное. Алиса, уже облачённая в рабочую одежду, спустилась к берегу, чтобы напоследок надышаться исходящим от озера покоем.

Туман теперь принялся редеть, убегая с воды к небу витиеватыми протуберанцами. Вдалеке показалась тёмная полоска берега, ощетинившегося пиками густого ельника. Мерно и неторопливо застучал дятел. Где-то справа, за косой, глухо громыхнули брошенные в лодку вёсла – кто-то выходил рыбалить. Подул слабый ветерок, колыхнулись сухие стебли рогоза, по гладкой чёрной воде пошли мелкие извилистые морщины.

– Красиво, правда? – Сергей незамеченным подошёл к Алисе со спины и приобнял за плечи. Он уже был одет как следует – лакированные туфли, синий костюм-тройка, длинное пальто, кружевной платок вместо банального галстука, очки-хамелеоны в тонкой титановой оправе. – Каждый раз думаю, вот зачем отсюда уезжать? Почему мы всё время должны это делать? Почему нельзя просто остаться здесь? Ведь понятно, что там – Сергей указал за спину – лучше не будет.
– Там работа. – Алиса вздохнула, выпустив невесомое облачко пара. – Профессия, амбиции. А здесь что? То есть я согласна, конечно. Просто чтобы время от времени жить здесь, нужно большую часть времени жить там. – Алиса кивнула в сторону. – Так всё устроено. За жизнь в раю приходится платить...
– ... Работой в аду?
– Хм.
– Просто я не понимаю, почему мы, я имею в виду человечество в широком смысле, ушли отсюда? – Сергей прищурился, подняв лицо к тусклому солнцу. – Почему мы отказались от всего этого реликтового благополучия? Ради чего? Ради бизнес-ланчей? Ради мега-моллов? Ради машино-мест, фаст-фуда, кинотеатров, пресс-релизов, антикафе, барбер-шопов, бутик-отелей и жопо-часов? Или, может быть, ради спец-предложений по мед-страховке, которая, кстати, многим из нас не потребовалась бы вовсе, живи мы по-прежнему здесь…
– Смешно. – Алиса подалась назад, прижимаясь к Сергею. – Ты иногда такой ещё мальчишка. Мне это нравится.
– Нет, ну правда! – Сергей слегка отстранился. – Почему?
– Ты правда считаешь, что смог бы здесь жить?
– А почему нет? Вон Коля же живёт.
– Кто?
– Коля. Рыбак. – Сергей слегка повернул Алису вправо так, чтобы она увидела долгую деревянную лодку, медленно прорезающую редкие островки осоки. Невысокий Коля, которому было то ли сорок, то ли шестьдесят, меланхолично двигал вёслами, время от времени табаня, чтобы проложить сложный курс между затерянными в низком тумане зыбунами.
– Наверное, он очень счастливый человек. – Алиса снова вздохнула.
– Не уверен. – Сергей хмыкнул. – Но мы могли бы быть счастливы. Я даже думаю, что…
– Алиска! – Резкий голос Марины расколол тонкий воздух на множество мелких острых черепков. – Беда!
– Что случилось? – Алиса высвободилась из объятий Сергея и резко повернулась. Было видно, что она не на шутку встревожилась.
– Я свои шлейки не могу найти! – Марина обречённо развела руками и бессмысленно переступила с ноги на ногу. – Пиздец мне, похоже. Я их у Рубена забыла!
– Вот блин, напугала! – Алиса мелодично засмеялась. – Дура. У меня твои шлейки. Ты же мне их и всучила на сохранение. Пить тебе меньше надо, вот что. Ты, вообще-то, готова?

Выдвинулись вчетвером, хотя Вадиму было не к спеху – сегодня он шёл во вторую смену, но решил прогуляться до перекрёстка вместе со всеми, чтобы, как он сам выразился, не быть рыжим. Шли мимо ивовых зарослей, через жёлтые осенние поля, по пыльной грунтовке, уверенно чеканя шаг – мальчики в синих костюмах и серых пальто, девочки в оранжевых комбезах с перекинутыми через плечи шлейками. Всю дорогу Сергей держал Алису за руку, с болезненной нежностью сжимая её тонкую белую ладонь. Алиса молчала, и лишь время от времени украдкой поглядывала на Сергея, чему-то таинственно улыбаясь.

– Сходим куда-нибудь вечером? – Сергей немного усилил рукопожатие.
– Конечно. – Обрадовалась Алиса. – ты только позвони, я могу поздно освободиться. По понедельникам у нас с пересменками жопа.  
– Ладно. Так и сделаем. – Друзья вышли на перекрёсток, и остановились. Сергей притянул Алису к себе и крепко поцеловал сначала в губы, а потом в лоб. – Ладно, иди, впрягайся. Машину вон уже подогнали.
– Да, пора. – Алиса улыбнулась и неожиданно широко зевнула. – Только вот спать хочется… да с тобой же разве уснёшь?
– Серж, пока! – Вадим влез между влюблёнными, выставив перед собой широкую ладонь. – Девчонок я беру на себя, а ты держи краба!

На обочине ждала машина. Она была довольно старая, но пока ещё живая. Нижняя её часть сильно прогнила, и кое-где уже виднелись шестерни трансмиссии, однако лонжероны, кузов и кокпиты по-прежнему находились в приличном состоянии. Силовой агрегат был снят ещё в советское время, и теперь машина приводилась в движение десятком коренных москвичей и тридцатью пристяжными.

Сергей подождал, пока девчонки влезут под облучок, проследил, чтобы Вадим, всё ещё увлечённый жидким флиртом с Мариной, не забыл как следует закрепить вожжи, продуть втулки и наладить шоры, и только, когда всё было, наконец, готово, Сергей оглянулся и невольно вздохнул, прощаясь и с этой уютно петляющей между холмами пыльной дорогой, и с ивняком, уже тронутым октябрьскими красками, и с пронзительно ясным утренним небом, и с туманом, и с сырым запахом осенних лугов, и с этим удивительным уик-эндом, подарившим ему милую Алису; пнул носком ботинка ни в чём не повинный камень, резко повернулся на каблуках и решительно зашагал к машине.

В этот ранний час дорога была забита почти до полного отказа. Механизмы дымя шли непрерывным караваном, только благодаря невероятному мастерству водителей не налетая друг на друга. Слышались переговоры гужевых, приглушённые гудки клаксонов, урчание дизелей, свист турбин и сопение перепускных клапанов. Сергей подошёл к борту, и недолго думая вцепился обеими руками в промасленный поручень, запоздало припомнив, что забыл надеть перчатки. Ладони прилипли к сальному чёрному металлу. Сергей отлепил правую руку, чтобы оценить ущерб. Придётся мыть ацетоном, или терпеть до вечерней химобработки. Первое было чревато опозданием, второе – неудобствами. Сергей беззлобно матюгнулся, снова обхватил поручень и стал уверенными рывками подниматься по бортовой лестнице наверх, к боковому люку, стараясь не запачкать пальто и туфли. Оказавшись же, наконец, на пятнадцатиметровой высоте, он снова оглянулся, снова шумно вздохнул, и нырнул в услужливо раскрывшийся перед ним чёрный провал.

В тридцать шестой кабине было уже немного жарковато. Менеджер по просьбам трудящихся, которого все здесь звали просто Петровичем, мирно дремал, положив голову на главную консоль. Сергей укоризненно покосился в его сторону, но беспокоить старика не решился. Кто знает, что его самого будет ожидать на пенсии. Уснул, и уснул. И будет с него.

Сергей подошёл к своему рабочему месту, и саркастически (направляя иронию исключительно в свой адрес) присвистнул, взглянув на раскалённое почти до бела кресло. Да, нужно было поторапливаться, а не любоваться пейзажем. Вот и результат. Теперь за эту романтическую задержку придётся буквально отвечать собственной жопой. Хорошо ещё, что крепкое стальное кресло пока держало форму. А то ведь бывали случаи. Говорили (и в это было не так уж сложно поверить), что за расплавленное сиденье увольняли мгновенно, и с чёрной рекомендацией. Ни работы, ни пособия, ни, конечно, милой Алисы. Поэтому Сергей в полсекунды скинул пиджак, спустил брюки, задрал рубашку и без лишних раздумий с размаху плюхнулся в пышущее нестерпимым жаром кресло. Утро всегда проходило примерно одинаково – это было самое скверное время в работе. Послышалось характерное шипение, запахло горелым. Сергей поморщился, помахал перед носом ладонью, но это не помогло. Привычно подступила тошнота, и заломило поясницу. Тогда Сергей приоткрыл форточку и попытался отвлечься, вглядываясь в зеркало заднего вида. Машина уже тронулась, медленно встраиваясь в поток. Видимо, девочки начали, наконец, просыпаться. Тяга росла, и транспорт уверенно набирал ход, слегка подпрыгивая на неровностях. Сергей увидел, как из задней цистерны, через неплотно задраенную крышку на асфальт выплёскивается жидкая дрянь. Вот ведь бляди, подумал Сергей, с каждой декадой дрянь становится всё жиже, а никто и ухом не ведёт. Дрянь жижеет, клиенты жалуются, а прибыли растут. Маркетинг называется. Так и живём.

Кресло начало потихоньку остывать, и Сергей крякнул от облегчения. Так быстро сиденье охлаждалось не под всяким. Всё-таки талант не пропьёшь! Не зря оно всё. Ох, не зря! Сергей включил компьютер и запустил Excel, постепенно укладывая мысли в привычное деловое русло. Надо будет милую Алису, конечно, оттуда вызволять. Не женская это работа, тянуть лямку. Не женская. Устроюсь на дизель, и для неё место выхлопочу. Всю жопу сожгу, а сделаю. Надо будет на корпоративе выступить? Выступлю! Проявить активность? Проявлю! Ведущим, может быть, на укулеле там, чего-нибудь…

Машина между тем взобралась на эстакаду, и легла в долгий правый поворот, чтобы вырулить на магистраль. Сергей отвлёкся от размышлений, увидев в окне стыдливо прикрытые прозрачным туманом холмы. Над островом, едва отражаясь в мутном зеркале ещё спокойного в этот час плёса, окончательно утвердилось освежающе-холодное осеннее солнце. Далёкий лес вспыхнул золотом. Одинокая лодка вышла на середину заводи, мягко рисуя вёслами небольшие, расходящиеся клином водовороты. В близком поле, из чёрного веера ивовых зарослей, сорвалась многочисленная стайка бекасов. Пахнуло прелой листвой и хвоей.

– Да, – Сергей утёр неожиданную слезу, и приблизил лицо к окну, – мы сюда ещё вернёмся. – Пообещал он кому-то невидимому и неведомому. – Обязательно вернёмся!
– Что? – Внезапно подал голос некстати проснувшийся Петрович.
– Ничего, блять. – С неожиданной для самого себя злостью реагировал Сергей, и демонстративно потянулся за тюбиком с уже не раз выручавшей его вазелиновой мазью.