вторник, 9 февраля 2016 г.

Встань и иди.

Посвящается Музе, благодаря которой я уже встал и скоро, возможно, уже и пойду.
А.Б.

Когда шипит с похмелья голова,
а жизнь ворчит, как чей-то глупый вымысел,
когда гортань царапают слова,
и призраки идей, что ты не выносил,
скребутся в колумбарии надплечном,
нет смысла размышлять о вечном.
В конце концов, какое нам до горних,
где пусто, просто и всегда погода?
Сегодня пятница, а завтра будет вторник,
ночь, улица, ты помнишь, нет исхода —
сломаем крылья, льдом весенним хрустнем,
сгорим, расплавимся, уйдём, и х… с ним.
Но что же делать? — прошипят уста,
когда на абордаж тебя возьмёт будильник.
А ты открой тихонько холодильник —
вреда не будет, скажем, грамм от ста.
Потом присядь, вдохни неполной грудью,
и, позабыв про жизнь свою верблюдью,
припомни ту, что тешилась игрой,
в своей горсти твои сжимая пальцы,
и душу натянув твою на пяльцы,
узор тянула острою иглой,
а ты терпел, пока цеплялась взора
бездумная гармония узора.
Теперь ещё. Но пятьдесят, не сто.
Лишь для того, чтоб вновь собраться с силами.
Ты знаешь, что никто так не насиловал,
как сам себя ты. Закуси и стоп.
Теперь вставай. Ты все отдал кредиты.
Встань и иди уже. Ну, встань уже. Иди ты!

четверг, 19 ноября 2015 г.

История щедра на повторенья —
исчезнут вновь сомненья, и еда.
Но нефиг ждать прекрасного мгновенья 
когда нас кончит сплачивать беда.

четверг, 12 ноября 2015 г.

Осень

Шаманы лупят в голубые бубны
и кроют белым матом, травят жженьем
зрачков козлиных выпуклые бубны
на лицах со всеобщим выраженьем.
Бездумствуя, над евразийской тушей
корпит колдунья за краплаком башен;
хоралы сумрачны и в храмах харят души;
и сумрак прочен, и рассвет вчерашен.
Панкуют хризантемы хаерами
над выбритой лопатой лысой глиной;
и жизнь вслепую жнётся шулерами,
чтобы ни в жисть не оказаться длинной.
Но нарами надломленные норды,
впотьмах скопивши силы для ненастья;
бредя, берут Гавриловы аккорды,
мотая срок, как бинт вокруг запястья.

четверг, 7 мая 2015 г.

Весна

Сном, хороводом, прелостью листвы
раздавлены прозрачные листы.
Они пусты. Они ложатся в грязь,
брезгливо смахивая северную вязь.
Шипит кириллица, плюётся матерком,
извилины лаская мастерком,
заглаживает гордость и вину,
анестезируя пристрастием к вину.
Милуются с собаками коты,
вверху парят орлы, внизу скоты
испариной туманят променад,
лакая дрянь действительностью над.
Поют просторы, тянут удила
упрямые улыбки на тела,
и город беззастенчивым быльём
растёт под окровавленным бельём.
На склоне Фудзи гололёд и страх,
кочевники дрожат на VIP-местах,
и, в трёх верстах окрест не видя зги,
барышничают талые мозги.
Болят житьём намятые бока,
обрывы крыш крышуют облака,
да разум рвётся вверх, похерив низ,
по мусоропроводу на карниз.

суббота, 28 февраля 2015 г.

Без...

Эпоха разом кончилась. Да здравствует эпоха.
В Истории разрыв и не найти концов.
Не вижу, что пишу — сквозь слёзы видно плохо.
На Москворецком в полночь убит Борис Немцов.
Произношу «убит Немцов» и сам себе не верю.
Как бы в библейский Ад распахиваю дверь,
а там моя Москва, прямо за этой дверью —
река течёт, Немцов убит. Увиденному верь.
Мне страшно. Прячусь, как щенок, за этими строками.
Не думал, что проснусь в стране совсем иной.
Мне хочется завыть, ибо, живя с волками,
всё, что могу я — издавать членораздельный вой.
Борис, ты был упрям и знал, что пьёшь свою цикуту,
нам дан сигнал молчать — гарантом на посту.
И да, я помолчу, но лишь одну минуту,
когда приду с тобой проститься. Завтра на мосту.

воскресенье, 8 февраля 2015 г.

Бигль.

Верх эволюции в Российской Федерации
(надеюсь, я ничьих иллюзий не разрушу) —
иметь потребность в самоизоляции,
привычку жить на дне и рыбью душу.
А те, что копят бесполезные мутации,
кому давление закладывает уши,
те выползают на просторы иммиграции,
как наши предки — из воды на сушу.

вторник, 3 февраля 2015 г.

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ НА ТЕРРИТОРИИ ЕВРОПЫ.

Вожак приказать нам идти на соседей.
Мы взять все дубины и копья с собою.
Должны защитить свои женщин и дети.
Так он нам сказать, чтоб готовиться к бою.
Шаман накамлать нам хороший погода,
мы съесть мухоморы и высосать мозга
у трёх обезьяна из разный порода,
чтоб думать и бегать нам быть очень просто…
Нас всех убивать, когда серые волки,
соседям служить и поднять всю общину.
И нас насадить на шершавые палки,
и съесть на обед все, кто зваться мужчина.

В тот день я письмо получил из столицы:
«Квинт, варвар на севере снова лютует,
и должен в своей же крови утопиться.
Столица сгорела. Германик ликует».
Но нас не касалось, что делает цезарь.
Сомнений в нас было, как разума в курах.
Мы лагерь свернули, и двинулись резать
презренных зверей в человеческих шкурах.
В саду магистрата нас взяли без бою.
Кто ж знал, что жилище сменило хозяев?
Три дня я пытался покончить с собою,
пока мою кожу ломтями срезали.

Следы топоров ли, потёки воды ли,
на лицах бескровных и кованных латах?
Мы мёртвыми стали, мы воинами были,
и нас по равнинам гоняли когда-то
рожки и знамёна, кресты, полководцы,
долги, вожделение праведной мести…
И гибли от нашей руки инородцы,
и мы с инородцами падали вместе,
но вновь поднимались (о старые Боги!),
и только упрямо и злобно хрипели,
когда нас развешивали вдоль дороги,
где плакали ивы, и ветви скрипели.

Покорнейше ваш, — начинаю с конца я,
поскольку конец уже, видимо, близок, —
драгун, что когда-то, оружьем бряцая,
предстал перед вами, о юная Лиза!
Ваш ангельский лик не давал мне покою,
пока я месил здесь кровавую жижу…
Как жаль, что не вижу пера под рукою,
и самой руки, если честно, не вижу…
А вижу вдали тёмно-серые гумна,
да падает снег, как целебная вата…
Свинец подбирается к сердцу драгуна,
любимого вами, быть может, когда-то…

Эрцгерцог в Раю, мы, как будто, напротив.
Приказано выстоять, — будь мы атланты.
Мы два по пять лет в этой блядской пехоте.
Мы — жопа «Японской» и сердце Антанты.
Германцы, Болгары, Австрийцы, Османы…
Кто пулей возьмёт, кто железом под кожу.
Но нам умирать от проклятой «испанки»
без боя, без чести и с синею рожей.
Зачем это все? Мы не в поисках смысла
ушли на войну по повинности общей.
Не в нашу качнулось судьбы коромысло,
что ж, Бога не судят, на Бога не ропщут.

Сержант был — говно. Да и сами мы тоже
не графских кровей, и не царских кровей.
Но в бате-штрафном не судили по рожам, —
врагу было похуй, кто даст пиздюлей.
Винтовка одна на троих, а портянки
имели привычку нещадно вонять.
Летёха визжал, мол, по правую танки!
За Сталина, Родину, ёп вашу мать!
Мы глину жевали, и ей же блевали,
тюрьма нам казалась наградой наград…
А тех, что случайно тогда выживали,
у леса встречали отряды заград…

Меня, если слышали, миной задело,
а Фюрер… про Фюрера я опускаю…
Они ненавидят нас, в общем, за дело,
и я, извините, вполне допускаю,
что прав был учитель с Райхенбергер штрассе,
тот унтер, которого вы наградили,
когда говорил, что деленье на расы
мы сами в безумье своём породили…
Однако, не время для дружеских споров, —
мне с вами пора ненадолго проститься.
Я миной, как сказано выше, распорот,
и жду вас во вторник у берега Стикса.

Зачем? Говорили, да я не запомнил.
Мы здесь оказались инкогнито, в общем.
Я каску лисичками было наполнил,
и двинулся к нашим насквозь через рощу.
Кукушка мечтала о жизни грядущей,
журчал ручеёк, облетали осины…
Снаряд был с пригорка, наверное, пущен,
и воздух горячим стал невыносимо.
Два брата и мама получат известье:
«Лежал без сознания около суток,
а захоронен под Псковом в безвестьи.
Мужайтесь, крепитесь, храните рассудок».

Что дальше? Уверен, крушение мира, —
неверных постигнет великая кара!
Над Темзой и Сеной звучанье Такбира
придаст бесконечно Аллаху «акбара»!
На Рейне и Шпрее, на Тибре и Волге
расстелются утром ковры для салята…
И в пламени белом горящие волки
вопить будут словно слепые ягнята…
Но, впрочем, за дело. Айфон и взрыватель —
рванёт, что не в граммах оценят, а в баллах —
за Русь, за Рамзана, за братиев, мать их,
ла илаха иль, твою за ногу, аллах!

понедельник, 5 января 2015 г.

НОВЫЙ ГОД НА ХУТОРЕ.

Часы стояли. Пар клубился пряный
по всей избе. Тянулся новый год.
Я на скамье сидел не трезвый и не пьяный.
В стакане виски пожирало лёд.

Орали дети из углов, просили каши,
просили драки, рвали визгом ткань
глухонемого мироздания. А я же
сидел на лавке, сглатывая брань.

В окно вливались дни скупые. Без добавки.
Садилось солнце за рекой — за лупом луп.
Часы стояли. Я сидел на лавке,
в кастрюле остывал куриный суп.

Клубился пар, и индевела рама,
за печкой луком шелестела мышь.
— А что такое смерть? Расскажешь, мама?
— Как подрастёшь, погуглишь. Спи малыш.

Горела ёлка, что паникадило,
за окнами метель мотала мокрый бинт.
И если где-то что происходило,
то только в мультиках, записанных на винт.

среда, 24 декабря 2014 г.

четверг, 18 декабря 2014 г.

НАЧАЛО ЖИЗНИ.

Был Рай, и была суматоха
С изгнаньем из Рая меня.
И было мне, кажется, плохо.
Но следом за мной семеня,
Петляя то вправо, то влево,
Стыдливо закутавшись в шёлк,
Брела моя глупая Ева.
И делалось мне хорошо.