15. ПВС. Дискотека.

 

Еженедельный поход на дискотеку в Д\К «Юбилейный» был для нас чем-то вроде древнего ритуала посвящения в мужчины. И, разумеется, в женщины. Правда, суть ритуала заключалась не в самом посещении танцпола, а в регулярности таких посещений. Пропустил субботний дискач – тут же потерял двадцать процентов маны и как минимум десять экспириенсов. Друзья ещё целую неделю будут подкалывать тебя и толкать небылицы о неожиданно возникшей любовной связи между каким-нибудь законченным казлом и той девушкой, о которой ты совершенно случайно думал весь последний месяц.

Каждую субботу я приходил в трепет от одной только мысли о вечерних конвульсивных плясках, и каждую же субботу мне приходилось выпить изрядно спирту, чтобы преодолеть животный страх и переступить-таки порог заветного Дома Культуры Кожевенного Завода. Почему? Сейчас расскажу.

Саша сидел за письменным столом и разглядывал себя в зеркало, ни о чём особенно не думая. Нужно было посидеть еще минут двадцать, и тогда общее время, потраченное на это занятие, составило бы около двух с половиной часов. По мнению Сашиной мамы именно столько требовалось, чтобы обычный не шибко одарённый десятиклассник успел сделать уроки. Саша уроки не делал. Он знал, что проверки бояться не стоит, – мама ничего не смыслила ни в алгебре, ни в астрономии, ни, тем более, в информатике. Покажи ей любой листок, покрытый странными незнакомыми символами, и она будет уверена, что её сын далеко пойдёт. По крайне мере дальше, чем папа. Впрочем, обычно не требовалось даже этого. Домашние задания она не проверяла уже больше года. Всё-таки сын уже совсем взрослый.

Саша посидел ещё немного, потаращился в окно, за которым лениво моросил мелкий дождь, встал из-за стола и начал приготовления. Он снял рейтузы, свитер, майку и, оставшись в одних трусах, прошёл в ванную. Процедура принятия душа носила героический характер. Котельная всё ещё была закрыта на профилактику, и температура воды была близка к нулю.

Обтёршись жёстким полотенцем, Саша приступил к бритью. Из-под его подбородка торчало несколько бледных почти прозрачных волосков, от которых следовало избавиться. Саша верил, что чем чаще бреешься, тем быстрее растёт щетина.

Дальше нужно было заняться причёской. Саша стригся просто, но особым образом. Он знал, что настоящий мужчина должен носить на голове короткую щетину и добротную чёлку, которая будет видна из-под шапки-пидорки, сдвинутой, по правилам, на затылок. Короткие волосы – это всего лишь военная необходимость, а вот чёлка – жестокое требование моды. То есть геля на неё жалеть не стоило. И Саша не жалел.

Через двадцать минут Саша уже стоял в прихожей и выглядел, как молодой провинциальный бог! Он подошёл к телефонному столику, раскрыл мамину сумку, вынул оттуда кошелёк и аккуратно извлёк из него десять рублей. После он надел начищенные до блеска ботинки и уже потянулся было к дверной ручке, но на пороге гостиной неожиданно появилась мама. Саше было приказано срочно разуться, пройти на кухню и съесть котлеты. Таким образом состоялся ужин.

Перед тем как Саша переступил порог квартиры, мама поинтересовалась, не нужны ли ему наличные. Саша ответил что-то невразумительное, после чего ему было выдано три рубля и поцелуй в лоб. Саша брезгливо вытер лоб ладонью и выскользнул за дверь. Тринадцать рублей лёгких денег. Совсем неплохо!

На улице было, попросту говоря, мерзко. Чёрные остовы недавно ещё зелёных деревьев гнулись теперь к грязным лужам, засыпая прохожих ворохом сырой липкой листвы. Саша, впрочем, не обратил на это никакого внимания. Он пересёк двор, прошёл вдоль серого фасада соседнего дома, опустился на четвереньки и пролез в небольшое подвальное окошко, расположенное на уровне кошачьего роста.

Оказавшись внутри, Саша как мог привёл в порядок одежду и шагнул в темноту. Он ничего не видел перед собой, но знал, что перед ним нет ничего опасного. Этот маршрут был знаком ему так же хорошо, как и местным крысам. Видеть здесь не требовалось, здесь требовалось помнить.

Повернув несколько раз налево и один раз направо, Саша остановился. Перед ним была окованная железом дверь. Тогда он, со словами «Милиция откройте!» несколько раз ударил в неё ногой и стал наслаждаться произведённым эффектом.

Внутри что-то со звоном упало, кто-то смачно выматерился, послышался громкий шёпот, и, наконец, раздался лязгающий звук отодвигаемого засова. Саша зажмурился от яркого света и, самодовольно улыбаясь, перешагнул порог.

Выслушивая заслуженные добродушные упрёки в свой адрес, он повесил верхнюю одежду на гвоздь и прошёл в гостиную. Здесь за большим столом под красным абажуром сидели его друзья. Стол был сервирован полуторалитровой баклажкой самогона, нарезным батоном и большой бутылкой фанты. Стопок как всегда не было. Ну и чёрт с ними.

Сначала тёрли за баб. Обсуждали способы потери ими девственности. Все старались проявить осведомлённость в этом вопросе и, перебивая друг друга, сыпали скабрёзными подробностями. Молчал лишь Юра Капустин, про которого достоверно было известно, что у него таки секс был. Причём дважды. Свидетели, если что, подтвердят.

Таким образом, Юра, как признанный специалист, вёл себя в высшей степени достойно и просто молча курил, уплотняя влажный воздух тяжёлым белёсым дымом сигарет Bond и, глядя на всю эту мышиную возню, многозначительно улыбался.

Когда был выпит самогон и съеден хлеб, до начала дискотеки оставалось всего полтора часа. Следовало торопиться – путь до Дома Культуры через весь город предстоял неблизкий. По дороге нужно было ещё заскочить на одну квартиру, где некая пожилая дамочка бодяжила и барыжила чеченский спирт, с которого хоть и травились, но редко.

У её подъезда, как обычно по вечерам, тёрлись какие-то забулдыги. На просьбу оставить покурить, Саша протянул маленькому щуплому старичку с белыми выжженными спиртом глазами свой окурок, и поинтересовался:

– Ну, чё, Михалыч, всё бухаешь?

– Иди ты нахуй. – Беззлобно ответил Михалыч и сплюнул.

Саша устрашающе посмотрел на него с намерением как-то ответить на оскорбление, но мутные полуслепые глаза старика глядели мимо Саши в ночную пустоту, туда, где поскрипывал раскачиваемый осенним ветром одинокий фонарь, под которым через пару дней Михалычу предстояло сделать свои последние глотки – сначала спирта, а потом и воздуха.

Саша, сопровождаемый Юрой, не стал более задерживаться и, поднявшись на последний этаж, два раза позвонил. Дверь мгновенно распахнулась, и на пороге возникла тётя Вера с литрушкой наготове.

– Мама знает? – спросила она строго, отступив на шаг.

– Нам литр. – Ответил Саша и протянул десять рублей.

– Мать знает, что ты здесь? – настаивала Вера.

– Папа знает. – Ответил за него Юра и осторожно взял из рук Веры пластиковую бутылку.

До дискотеки шли минут сорок. Время от времени друзьям приходилось останавливаться возле той или иной городской колонки, чтобы глотнуть обжигающей жидкости и запить её ледяной водой. Соревновались в количестве сделанных глотков. Правда, Саша умел пускать пузыри в бутылку и двигать кадыком, имитируя глотки, так что пьянел он не так чтобы уж очень быстро.

Однако, когда разросшаяся по мере продвижения компания добралась до «Юбилейного», Сашу уже немного мутило. Хорошо, что в этот раз очередь в кассу оказалась небольшой и уже через десять минут строгая пожилая женщина проштамповала Сашино запястье печатью с флуоресцентной надписью «ДОМ КУЛЬТУРЫ ЮБИЛЕЙНЫЙ».

Оказавшись внутри, Саша первым делом направился в туалет. На лестнице он умудрился столкнуться с двумя милиционерами. Один из них схватил Сашу за плечо и резко встряхнул. Тогда Саша поднял лицо и увидел сначала маленькие заплывшие жиром глазки, а потом уже и всю огромную испещрённую красными болезненными прожилками физиономию. Милиционер несколько секунд молча и равнодушно вглядывался в Сашину душу; но, не обнаружив в ней, по-видимому, ничего для себя интересного, наконец ослабил хватку, развернулся и, положив руку на пустую кобуру, побрёл прочь вместе со своим напарником.

В туалете как всегда было сумрачно и дымно. Из предусмотренных шести горела лишь одна лампочка, да и та вполнакала. Народу здесь было по раннему времени немного, человек десять. Все ждали своей очереди. Два унитаза из трёх были разбиты, писсуары не работали. В дальнем углу пара пацанов с «Тимохи» строили какого-то залётного балбеса. Балбес обильно потел и по-девчачьи взвизгивал, получая очередной удар под рёбра. Саша отвернулся и закурил. Всё это его не касалось. Голос Анжелики Варум, с трудом пробиваясь через хриплые динамики, силился уверить собравшихся, что никто ни в чём не виноват.

Умывшись ледяной водой и почувствовав себя значительно лучше, Саша направился в бар. Следовало найти своих и вообще разобраться в ситуации. Но к стойке ему подойти не удалось – кто-то схватил его сзади за ворот куртки, оторвал от пола и аккуратно усадил в пластиковое кресло. Это оказались «старшие» района. Саше было приказано выпить с пацанами пивка и рассказать чё и как. По белым небритым лицам было видно, что парни гуляют уже не первый день. И не второй.

Выяснилось, что один из «старших» Витя, недавно сделал подкоп под гараж, где хранились приготовленные для продажи ящики палёной водки. Теперь парни каждый день таскали оттуда по несколько бутылок. Можно было бы, конечно, вытащить сразу ящик, но Витя стеснялся, – гараж принадлежал его отцу.

Саша немного посидел с парнями, допил предложенное ему выдохшееся пиво и стал продвигаться в сторону танцпола. В вестибюле народу значительно прибавилось. Теперь, чтобы пересечь зал, требовалось буквально протискиваться между плечами и спинами. Саша знал, что делать это следует с исключительной осторожностью, – один небрежный толчок мог быть воспринят как глубокое оскорбление достоинства. Что и произошло.

Кто-то со словами «Ты чё, ёпт?» ткнул Саше локтём в ухо, когда тот, слегка покачнувшись, сошёл-таки с намеченной траектории. Но конфликт развития не получил, ведь это оказался всего лишь Лёша-Псих. Он буквально рассыпался в извинениях и уверил Сашу, что если, мол, чё, то он – Псих – за Саню порвёт. Саша не стал уточнять, что именно и кому порвёт Лёша, если, мол, чё, а просто пошёл дальше. Псих был редкостным мудаком, да и следовало поторапливаться: через каждые пять-шесть ритмичных композиций звучала одна – медленная, и совсем скоро должно было прийти её время.

Саша надеялся найти Настю в дальнем конце зала, у больших динамиков, но её там не оказалось. Друзья, правда, были на месте, и почти все они танцевали. Глядя на них, Саша подумал, что так, наверное, танцуют дрессированные медведи, если долго не давать им спать. Хорошо выходило лишь у Юры. Он ритмично и грациозно двигался, не забывая между делом прижиматься к какой-то девушке. Саша её не разглядел.

Тем временем заиграл «медляк». Послышался голос Джо Дассена, ноги танцующих пар скрылись в глицериновом тумане. Тогда Саша пошёл по тёмному, наполненному романтическими бликами, залу, выискивая среди множества ничем не примечательных девчонок ту, за танец с которой было бы не стыдно.

Настю он увидел в дверях. Она входила в зал в окружении вездесущих подруг. Саша сделал шаг по направлению к ней, но что-то остановило его. Саша споткнулся и упал. Оказавшись на мгновение дезориентированным, на полу в плотном белом тумане, он стал шарить вокруг себя и наткнулся на что-то мягкое. Саша не сразу понял, что это человек. Человек то ли лежал без сознания, то ли спал. Вдруг в дымке рядом с Сашей появились чьи-то ноги и руки. Человека схватили за одежду и, стараясь не приподнимать над туманом, поволокли.

Когда Саша поднялся на ноги и стряхнул с себя пыль, «медляк» уже закончился. Воздух снова разрезали лучи стробоскопов и резкий голос Майкла Джексона. Парочки исчезли – их опять сменила толпа пляшущих дрессированных медведей.

Оказалось, что Настя сегодня настроена благодушно. Увидев Сашу, она помахала ему рукой, а когда он подошёл – чмокнула в щёку. Саша сделал вид, что ему всё равно, – девчонок баловать нельзя, иначе они сделают из тебя тряпку.

Саша не любил дёргаться под музыку, и поэтому, как обычно, устроился на кресле у динамиков, украдкой следя за Настей. Девушка самозабвенно танцевала. Саше казалось, что в её движениях тоже есть что-то животное; но, конечно же, не от медведя, а скорее от лисы. Сходство с лисой усиливали и распущенные рыжие волосы, и затерявшийся в них крохотный белый бантик, походивший на кончик лисьего хвоста.

Когда снова пришло время медленного танца, Саша оказался рядом с Настей раньше других претендентов. Он обнял девушку правой рукой за талию, а левой взял её тёплую ладонь. Настя прижалась к нему всем телом и положила голову на плечо, что было хотя и не очень удобно, но приятно. Саше вдруг стало спокойно и уютно. Он подумал, что мог бы провести в этом танце, пожалуй, всю жизнь. Только бы никогда не кончалась музыка и не наступало утро. Но внезапно мирное течение Сашиных мыслей было грубейшим образом остановлено.

Кто-то схватил его сзади за плечи и развернул на сто восемьдесят градусов. Саша увидел чёрный силуэт, хорошо выделявшийся на фоне ярко освещённой сцены.

– Это он? – басом спросил силуэт.

- Он, он гнида! – откуда-то из темноты визгливо отозвался женский голос.

– Тогда пойдём. – Сказал силуэт, и четыре сильные руки, схватив Сашу под локти, потащили его к выходу.

Ничего не понимающий Саша почти не сопротивлялся. Он только повторял и повторял, как заведённый:

– Отпустите меня, я сам пойду. Отпустите, блять, я сам…

Но его не отпустили.

Пока Сашу волокли на улицу, тонкие женские пальцы несколько раз пытались расцарапать ему лицо. Но каждый раз магические слова «Кристина, отъебись», произносимые кем-то слева, спасали положение.

На улице Сашу поставили ровно и на всякий случай дали ему под дых. Саша согнулся пополам, но тут же, превозмогая спазм, выпрямился. В глазах было темно и хотелось прилечь на землю, но унижаться не стоило, по крайней мере, раньше времени.

– Кристина, это точно он? – спросил всё тот же бас.

– Да, он, сука! Я что, не знаю? – где-то справа взвизгнула Кристина.

– Как звать? – тихо, почти шёпотом спросил бас.

– Саша. – Хрипло ответил Саша, приоткрывая глаза. – И это был не я.

Теперь Саша видел собеседника, им оказался качок Вова Вебер. Да, влип я, подумал Саша. С кем же это она меня путает? Коза пьяная.

– Кристина, как его зовут? – крикнул Вова.

– Юра его звать! – подала голос Кристина – Юра-пидор. Руки, сука, распускает!

– Так, блять, Кристина, иди сюда. – Вова, наконец, разжал пальцы и Саша почувствовал, что плечо снова принадлежит ему.

Теперь, в свете уличного фонаря, было хорошо видно всю компанию. Трое закачанных парней, среди которых выделялся ростом Вова Вебер и сама Кристина, по лицу которой струились ручейки пьяных слёз, обильно подкрашенных чёрной тушью.

– Давай ещё раз, – вежливо начал Вова. – Это он?

– Ну, – сказала Кристина, подумав. – Может быть, и не он, конечно…

– Так вот я тебе больше скажу, – с приторной нежностью проговорил Вова. – Это вообще, блять, не он, дрянь ты пьяная.

– Ну, Вова, – захныкала Кристина, – я же думала, что он!

Инцидент был исчерпан. В знак примирения и в качестве извинений Саше было предложено выпить. Это была водка «Асланов» без ничего из горла. Саша не стал возражать. Где-то на пятом глотке он почувствовал, что мир вокруг стремительно меняется. Все звуки стали глуше, как будто раздавались теперь из-за плотно закрытого окна. Страх, обычно сопровождавший Сашу такими вот субботними вечерами, уступил место спокойствию и уверенности. Тогда он, пожав огромную Вовину руку и бросив полный презрения взгляд в сторону Кристины, закурил и бодро зашагал назад к главному входу, по-кавалеристски широко расставляя ноги.

Что было дальше, Саша, конечно же, не помнил. Иногда, в спонтанно возникавшие моменты просветления, его мозг умудрялся записать происходящее, но запись эта была сильно фрагментирована и не позволяла восстановить картину целиком. Например, он хорошо помнил, что целовался с Настей, но вот как именно это было, да и точно ли это была Настя, Саша не знал. Он также забыл, как снова наткнулся на Психа, пытавшегося прорваться в гардероб без очереди. Псих, весело улюлюкая, расталкивал людей локтями и ногами. Он буквально взял Настю за лицо и резко отодвинул от стойки, после чего Саша схватил Психа за горло, прижал к стене и стал душить. Он не запомнил, как трое Психовых друзей били его по лицу, а он всё продолжал душить и хрипеть: «Будешь знать, гад… будешь у меня знать…». Хорошо запомнил Саша лишь каморку вахтёрши, где он потом двадцать минут прятался от второй волны возмездия, утирая кровавые сопли и бессильно ругаясь.

Ещё Саша не помнил, как встретил Юру и о чём они говорили. Он запомнил только холодную землю под ладонями, ледяную струю воды, бьющую в затылок, и Юрин голос, повторявший: «Ничего, Санёк, давай, ща полегчает».

И полегчало. Когда Саша подходил к своему дому, небо на востоке уже начинало светлеть. По-прежнему моросил мелкий противный дождь, да под резкими порывами ветра гнулись к земле деревья. Саша постоял некоторое время перед подъездом, глубоко вздохнул и шагнул во мрак. Сначала он медленно, боясь споткнуться в темноте, поднимался на второй этаж; потом долго не мог найти ключ, а когда все-таки нашёл, то выронил его. Оказавшись наконец в прихожей, Саша тихо притворил за собой дверь, разулся и, не в силах сделать что-нибудь ещё, присел на ящик для обуви.

Неожиданно дверь гостиной распахнулась, и в проёме показалась заспанная, испуганная мама.

– Саша, ты что пьян? – спросила она с ужасом.

– Нет, мама, – ответил Саша буднично. – Я просто очень устал.

11. ПВС. Новый Год.

«Новогоднее настроение», «дух Рождества» или, как это ещё называют – «двухфазные дисперсные системы» (последнее, впрочем, неверно), – термины знакомые всем с детства. Возможно, это и не так, но в чём я точно уверен, так это в том, что Новый Год, представлявшийся мне когда-то грандиозным и удивительным праздником, стал со временем просто заурядным поводом как следует повеселиться, иногда даже и за чужой счёт!

Что слухи о существовании Деда Мороза, мягко говоря, преувеличены, я узнал, когда мне было семь лет. Помню, я по традиции лежал под ёлкой в ожидании Новогоднего Чуда, когда мой собственный вполне реальный дед посмотрел на меня как Эдвин Хаббл на потомственного астролога – с жалостью и недоумением – и тихо, чтобы не услышала мама, произнёс:

– Тебе врут. Деда Мороза нет. 

– Нет, есть! – Горячо возразил я.

– Ну, смотри. Тебе жить. – Ответил дед и положил ещё одну ложку сметаны в тарелку с борщом.

Всё. Дело было сделано. Я начал сомневаться. И хотя в пользу существования Деда Мороза говорило неожиданное появление подарков под ёлкой и замысловатые узоры на окнах – свидетельские показания моего деда нельзя было не принять всерьёз.

– Откуда же тогда узоры? – спросил я ехидно.

– Это обычный эффект кристаллизации конденсированной влаги, – попытался разъяснить мне дед.

– А подарки кто кладёт? – не сдавался я, уже, впрочем, предчувствуя беду.

– Я, – коротко ответил дед и принялся за котлеты.

Скорее всего, именно тогда во мне и обнаружилась неудержимая тяга к кулинарии, а так же способность безоговорочно доверять людям, одновременно подвергая сомнению и острой критике всё, во что они верят. Словом, с «уходом» Деда Мороза, Новый Год стал чем-то напоминать прекрасного белого лебедя, который неожиданно превратился в другого белого лебедя, но на двадцать рублей дешевле.

Со временем так называемое Новогоднее Настроение стало посещать меня всё реже, пока однажды вместо него на пороге не появились соседи с просьбой не шуметь и вести себя прилично. Тогда мне пришлось покинуть родной дом и, что называется, выйти на улицы.

На улице стояла такая огромная ёлка, что макушка её скрывалась в облаках. Эта ёлка появилась на центральной площади, на несколько дней загородив собой жестяную статую Вождя, и весело светилась лампочками, носящими его имя. Вокруг ёлки под оглушительные звуки музыки танцевали пьяные люди. Я сразу понял, что мне с ними по пути. Я тоже сделался пьяным и стал танцевать, стараясь, буквально, втереться в доверие к симпатичным (впрочем, как и ко всем остальным) девчонкам. Когда я проснулся утром, мне было так плохо, что я поклялся более никогда не пить шампанское и пожертвовать Гринпис две фланелевые рубашки. От последнего, правда, мне позже пришлось отказаться, сославшись на похмельную горячку, впрочем, как и от первого.

Шли годы; летело время; с чудовищной скоростью (как убедительно доказал вышеупомянутый гражданин Хаббл) расширялась вселенная; чёрные дыры, неохотно испаряясь, поглощали материю; взрывались сверхновые; в недрах звёзд синтезировались тяжёлые ядра. Холодная война сошла на нет; дядя Жора утонул, провалившись под лёд; а талоны на хлеб наконец-то отменили. Словом, все шло своим чередом, и я до сих пор не усматриваю никаких нарушений в пространственно-временном континууме, всё же ставших причиной исчезновения всего чудесного и удивительного из числа обязательных атрибутов Новогоднего Праздника.

Если вы не планируете покупку подержанных «жигулей» – могу сделать вывод, что факты для вас кое-что да значат. А неоспоримым фактом является то, что ни один взрослый человек не станет весь день лежать на ковре в гостиной, глядя на разряженную ёлку в ожидании спонтанного появления коробки с коньками «Сальва», если конечно в его диагнозе не фигурирует фамилия доктора Дауна или, скажем, Альцгеймера.  А ведь, возможно, что именно в этом и заключается всё дело! То есть не в докторах, конечно, и не в диагнозах; а в неких ритуалах, соблюдение которых и гарантирует возникновение Новогоднего Чуда!

Возьмём, к примеру, ёлку. Сейчас, чтобы раздобыть это ритуальное хвойное растение нужно всего ничего. А именно: ноги, руки и деньги. Впрочем, можно обойтись и без всего этого, если вы имеете добросовестную сиделку, которая упомянута в завещании как наследница вашей пятикомнатной квартиры на Сивцевом Вражке. Но было время, когда дела обстояли иначе.

Чтобы раздобыть ёлку, нужно было постараться. Для этого стоило иметь лучшего друга, топор и бутылочку контрабандного спирта. Потом следовало выйти из города, пересечь железнодорожные пути, углубиться в лес, выпить спирт, преодолеть три-четыре километра до ельника, после чего обнаружить, что топор остался дома, а друг больше не хочет тащить вас по твёрдому насту за отвороты ляпёрдовой шубки. Тогда можно доползти до города и сходить на дискотеку. На следующий же день необходимо, дождавшись темноты, прийти на школьный двор, в трёхстах метрах от дома, залезть на единственную растущую там ель и отрубить у ней макушку. Дальше – фанфары, цветы и вечная слава! Охотник вернулся с добычей! Ставим полученную ёлку в ведро, и присыпаем влажным песочком. Достаём серебристых бабочек, стеклянных зайцев заодно с зеркальными шарами и смешными самодельными гирляндами, украшаем ёлку всем этим добром и наслаждаемся полученным эффектом. Впереди нас ждут: оливье, селёдка под шубой, торт, игристое вино, новогодний «Огонёк» и разрешение гулять до утра!

Кроме добычи ёлки, существовал и ещё один ритуал. За неделю до Нового Года мы с братом (который появился на свет шестью годами позже меня, притом опоздав на завтрак) каждый год открывали так называемую Новогоднюю Мастерскую! Для этого мы устилали стол газетами, наливали себе чаю и приступали к изготовлению всевозможных новогодних игрушек, используя знания, почерпнутые из журнала «Мурзилка».  Все самые больные фантазии, рождённые сотрудниками этого журнала и одобренные главным редактором, обретали форму на нашем чудесном верстаке. Так, например, свет увидели гирлянды, выполненные в виде держащихся за руки коровок; зелёный снеговик, послуживший, видимо, прототипом Халка и бесконечное количество небезызвестных бумажных фонариков, которые загорались лишь в том случае, если их удавалось бросить в костёр. В общем, за неделю мы успевали произвести много различного барахла, и наступление долгожданного торжества воспринималось нами как заслуженная награда за труды. Помимо всего этого, существовали ещё и школьные каникулы, которые буквально подпадали под описание рая, при условии что там наступила зима, и можно с утра до вечера кататься на санках и есть снег.

Всё это, разумеется, в прошлом. Деда Мороза нет, и, в отличие от Детской Юношеской Спортивной Школы на улице Рябочкина, никогда не существовало. Коньки мне пришлось покупать самому, поскольку чудо так и не произошло, а купон на скидку нужно было использовать в течение трёх дней. Новогодняя Мастерская по-прежнему закрыта. Мне почему-то представляется, что пыльные окна её заколочены, а на двери красуется табличка: «Пионерская Дружина имени Олега Кошевого – ваш верный…» – далее неразборчиво. Словом, можно констатировать или резюмировать (это зависит оттого, что на вас надето), что Новый Год растерял-таки почти все свои волшебные качества, за исключением настолько маленького кусочка,  что тот легко поместится в спичечный коробок, даже если вы забудете вынуть оттуда спички.

Но делать нечего. Как сказал однажды почётный донор органов, будем жить с тем, что осталось! В конце концов, после того как наш мир покинул Гендальф с эльфами и Беггинсами, судьба Средиземья оказалась в наших руках! И кто, если не мы (люди), в Новогоднюю Ночь поднимет бокалы с пенным шампанским, чтобы под бой удивительного устройства англичанина Христофора Головея вновь ощутить близость долгожданного и неизбежного Новогоднего Чуда! Впрочем, я знаю одного человека с Клина, который сделает это вместо вас за небольшую плату, если вы по какой-то причине всё же не сможете присутствовать.

7. ПВС. Дима Б (не Билан).

Люди, носящие имя Дмитрий, бывают двух типов. Считайте так, что если Вас зовут Митей, то вы, безусловно, относитесь к первому типу, а если – Димой –  то ко второму. В чём разница, объяснить не берусь, но эта разница всегда налицо. С первого взгляда, Димы и Мити похожи, как два пальца на одной руке. При ближайшем же рассмотрении, всегда становится ясно, что первый – безымянный, в то время как второй – указательный. Так или иначе, Диму Б никто и никогда не рискнул бы прилюдно назвать Митей. Максимум, чего можно было ожидать от досточтимой публики –  это уважительное «Димон». А уважать его было за что. Человека, который бы так простодушно и обильно врал, я не встречал ни до, ни после одна тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

Все люди, более или менее умело, врут друг другу. Некоторые граждане умудряются запудрить голову даже себе. Сетями же Диминой лжи, казалось, можно было опутать самих богов. Уже много прекрасных восторженных слов писатели всех мастей посвятили лжецам, но последние продолжают целеустремлённо нести свой крест, снова и снова заслуживая, так сказать, право стать героями того или иного рассказа. Диме Б это право досталось тяжким, изнурительным трудом хитреца, вруна и заправского менялы.

Когда у вас есть цель – дело за малым. Говорят, что один человек в течение пяти лет превратил обычный ластик в частный дом путём последовательного обмена. То есть он променял ластик на карандаш, карандаш на ручку, ручку на блокнот, блокнот на книгу и т.д. В итоге получился дом. Этот человек нашёл настоящее применение своему таланту, и обрёл искомое. Дима Б таких целей перед собой не ставил. Дима менялся вещами совершенно бескорыстно, считая сам факт обмена заветной целью своего существования. Как фанатичный учёный, работающий над сложнейшей формулой протеина, сотворял он безумные цепочки всевозможных обменов, поражающих своей красотой и бессмысленностью.

Диме можно было принести старые часы и обменять их на электрический автомобиль, который, по его словам, папа вот-вот должен был привезти с дачи. Потом, когда автомобиль так и не появлялся, оказывалось, что часы давно «ушли», зато в качестве компенсации можно получить картридж со ста одной игрой для «Денди». Ему не приходило в голову, что этот кульбит легко состоялся бы на условиях – картридж за часы. Но именно враньё про электромобиль  превращало нехитрый процесс обмена в произведение искусства! В итоге Дима оставался и без часов, и без картриджа, но с чувством полного удовлетворения от реализации божественного замысла.

Должен напомнить, что те времена были похлеще других. Зачастую достать какую-либо вещь было не под силу даже взрослому человеку. Хлеб, муку, мясо и водку  найти было можно, но лишь в том случае, если вы располагали хорошим нюхом и талонами на их приобретение. Если же кому-нибудь приходила в голову шальная мысль отыскать, скажем, моток синей изоленты, медную трубку для изготовления пугача или серый противогаз, то здесь старателя ждало разочарование – талоны на эти изделия не выдавались. И в таких вот невыносимых условиях Дима работал своеобразным коммутатором. Сам он практически ничего не имел, но у него частенько находилось то, что было нужно именно вам. Умело используя стекающие к нему потоки всевозможного хлама, Дима смешивал их наподобие красок, чтобы явить, в конце концов, миру очередной шедевр абсурдного обмена.

Например, для того, чтобы идея Большой Охоты перешла в мир вещей, следовало изрядно попотеть, выменивая у Димы необходимые для изготовления оружия мелочи, с трудом продираясь сквозь прозрачную паутину лжи и туманных обещаний. Половины из того, на что Дима готов был меняться, в принципе, не существовало в природе. Лазерные пистолеты, ковбойские сапоги, летающие велосипеды – были лишь малой частью его фантастического арсенала. Конечно, в глубине души каждый из нас, общаясь с ним, всегда чувствовал подвох. Но удивительный невероятный мир, рождённый его фантазией, был наполнен такими штуками, мечтать о которых уже было большим счастьем.

Однажды в Германии продавались ботинки «Доктор Мартинс». Один человек купил их, привёз домой, и подарил своему сыну. Прошло время, и сын, поступив в институт, отдал их своему нищему сокурснику, который, в свою очередь проходив в них пару лет, привёз ботинки в родной город и оставил в кладовке, предав забвению под присмотром младшего брата. Как-то под вечер, младший брат  извлёк шузы из-под слоя пыли, перекинул их через плечо наподобие коньков, и вышел из дома.

Говорят, что байкер – это состояние души, и тут уже неважно есть у тебя мотоцикл или нет, тем более что мотоциклы, так сказать, на дороге не валяются. В общем, байка у Димы пока нет, но узнать в этом парне байкера сможет, наверное, даже депутат Государственной Думы. Чёрная куртка, скрипучие кожаные штаны, пирсинг и спокойный взгляд повидавшего виды человека, не оставят у вас сомнений, относительно Диминого пристрастия к «тяжёлой» культуре.  А если у кого-то и сохранится неуверенность на этот счёт, то ботинки развеют и её. Ибо за эти ботинки Дима отдал моему брату немецкую пневматическую винтовку.

Иногда мне кажется, что после смерти Дима Б будет лишён возможности посещения райских берегов, впрочем, как и необходимости вечного страдания в преисподней. Вместо этого, Димон будет скитаться по свету в образе седовласого пузатого байкера. И возможно именно вы променяете ему свою душу на какие-нибудь гвозди, битые лампочки, свистульки или томик Заболоцкого. Пока же страшиться вам нечего, ибо бригадир Митяй, по прозвищу Бугор, заботится о здоровье своих грузчиков, одним из которых и является ныне герой этого рассказа.

6. ПВС. Наташа М.

Любовь —  материя тонкая, с коэффициентом прочности что-то около 10-12 кгс. Наташа М, лукаво улыбаясь, просит меня обязательно! только обязательно прийти в этом году на вечер встречи выпускников. Только обязательно. Потом, вяло (как это делают слегка подвыпившие люди), отбиваясь от двух парней (милиционеров при неисполнении), пытающихся затащить-таки ее в тачку,  расспрашивает  меня, как, мол, я там. Мой сумбурный рассказ из пяти слов прерывается возгласом: «Наташа, б-дь, ну сколько можно!». При всей очевидной грубости такого замечания, нельзя сказать, что милиционер Гена так уж неправ.

Мне не нужно особенно напрягать воображение, чтобы в этом вялом колышущемся лице под слоем пошлого грима разглядеть те губы, глаза, тот аккуратный наивный носик, что не давали мне покоя много лет подряд. С третьего по восьмой класс, если быть точным. Наташа М уезжает  веселиться с блюстителями порядка, а я впадаю в философский транс, и звоню своему другу уточнить — какого числа в этом году состоится вечер встречи выпускников.

С Наташей мы дружили. Одного взгляда на неё было достаточно, чтобы забыть не только про еду,  сон и уборку квартиры, но и  про правила умножения дробей и написания частицы «ни». Может быть, именно поэтому я учился так небрежно, а пылесос включал только после того, как мне громко и неоднократно напоминали об этом. Иногда при помощи ремня. Но все мучения были не напрасны. Своей избранницей Наташу М считал каждый второй. Своим избранником Наташа М считала меня. Недолго, правда.

После школы (по вечерам, я имею в виду) мы с Наташей уходили гулять. Мы сидели на крыше землянки, и болтали ногами, разглядывая птиц. Мы залезали на чердак брошенного дома, и  подметали там пол, представляя, что это наше жилище. Мы качались на качелях и молчали. Когда мы ловили взгляды друг друга, мы чувствовали тоскливое жжение в груди, которое чувствовать было неприятно, но которое, как сказала бы Наталья Улицкая, хотелось чувствовать снова и снова. Когда мы как бы случайно друг друга касались, то вздрагивали и отстранялись, боясь, видимо, получить химический ожог. Так это представляется мне сейчас.

Выбор — штука неплохая. Особенно, когда его нет. Но у Наташи он был. Мой голос был ещё так же высок как принципы коммунистической морали, а Наташа уже получила свой новый ярко-красный дизайн — тонкую талию, трудно скрываемую грудь, аристократическую шею и плечи, созданные для того, что сейчас я бы назвал поцелуями. Тогда же, я не очень представлял себе, что это такое, и как это делать. Зато в подобных вопросах проявили завидную осведомлённость мои более взрослые коллеги по мужескому цеху. Сначала Наташа перестала обращать на меня внимание, а потом и я освободил свои мысли от её навязчивого образа. Говорили, что у неё пошло-поехало. Не знаю, но я ей завидовал.

В кабинете физики теперь все по-прежнему. Автоматические шторы не работают — что-то там заедает которую пятилетку, каждая парта гордится встроенными розетками на двенадцать вольт, а Эйнштейн смотрит со стены сурово, почти как Ленин. Буквы греческого алфавита выцвели и стали действительно древними, а лабораторная комната все так же скрывает множество странных и удивительных вещей, таких как паровые двигатели, ареометры, стеклянные компрессоры, амперметры, барометры, модель солнечной системы и зелёную коробку с формулами.

Вечер встречи выпускников закончился в кабинете физики в два часа ночи. Много времени я провёл со своими бывшими одноклассниками и учителями, выпивая водку и уничтожая нехитрые закуски. Не знаю, скольких людей могла бы по-настоящему  порадовать Наташа М своим присутствием на этом празднике, но она так и не появилась. 

5. ПВС. Большая Охота. Окончание.

Утром — чуть только взошло солнце — стало светло. Один звонок Вове Б. по телефону, и мы снова в полном вооружении у входа в подвал. За сорок минут до назначенного времени. Момент т.н. истины. Один шаг в темноту, и что-то изменится. Что? А вот и посмотрим. Вова, говорю, пойдем-ка поглядим, где там лучше залечь. И делаю шаг навстречу всему тому, что мерещится мне в жутком черном проеме. Но страха нет. Есть только злость на себя за вчерашнюю трусость, и глупый азарт. Оттого же, что я обманул не только Антона, но и себя  заодно со Вселенной, становится весело. Похоже, мое настроение передается и Вове Б. Он радостно сопит где- то за моей спиной.

«Как ты думаешь, - говорю, - где бы Антон засел?» Вова Б выражается в том смысле, что вряд ли наш противник определит для засады облюбованное им вчера место. Скорее всего - и я соглашаюсь - он выберет дальний угол соседней комнаты, из которого через широкий проем хорошо просматривается не только каждый квадратный метр подвала, но и сам вход в него. Сказано — почти сделано. Крадемся что твои ниндзя. Боюсь только одного — как бы Антон нас не опередил. Но нет. В комнате никого. Темно так, что если закрыть глаза, становится даже светлее.

Распределяем позиции. Антона мы спугнуть не должны. Антон должен войти и затаиться. Антон не будет нас видеть, в то время как наши зрачки к тому времени будут размером с арбузы, а мозг научится фиксировать любое излучение вплоть до инфракрасного. Для меня же важно не просто одолеть противника, а показать, что мои вчерашние вопли «Вован, стреляй!» были всего лишь воплями и не имели никакой связи с испытываемым при этом ужасом. Короче, дальний угол аккурат напротив входа — идеальное место для засады — мы оставляем пустым и приветливо распахнутым, как огромный капкан. Сами же занимаем позиции рядом со входом. Вова Б встает справа от проема, и вжимается в стену полностью с ней сливаясь. Я же ложусь на пол у высокого порога так, что мои лопатки проминают податливую глину, а грудь становится своеобразной ступенькой при входе.

Проходит минут двадцать. Напрягаю зрение, чтобы разглядеть Вову Б., — ничего. Вова, спрашиваю, ты меня видишь? «Нет,  - говорит. - Но, - говорит, - слышу». Договариваемся не шевелиться и молчать, сколько бы времени нам ни потребовалось. Ждём.

И вот когда моя спина уже начинает приобретать форму и температуру глиняного пола, я слышу тихие шаги в соседнем помещении и шипение Вовы: «Идёт». К сожалению, мне ничего не видно. Мешает высокий порог. Но когда Антон ставит мне на живот ногу и постепенно переносит на нее весь свой вес, как он обычно поступает с любой ступенькой, тогда я действительно понимаю, что мы добились своего. Победа состоялась, и спасибо секции спортивной гимнастики за мои крепкие мышцы.

Собственно, всё уже было сделано. Мы наблюдаем как Антон, практически ничего не видя в темноте, идёт в дальний угол комнаты и садится там, в ожидании. Некоторое время мы еще разглядываем его силуэт, пытаясь поверить, что являемся для него абсолютными невидимками. Так проходит еще несколько секунд, а потом я по возможности тихо и буднично, для пущего эффекта, говорю: «Сдавайся, Антон, пришло время платить по счетам, долг крови должен быть уплачен, правда всегда торжествует, а раб восстанет против своего господина».

Эх, до сих пор не могу забыть, как униженно и понуро шелестела модная черная куртка Антона, когда он, выставив вперед клинок, вертелся вокруг своей вертикальной оси, пытаясь понять, откуда исходит мой глас. И вот здесь отдельное спасибо хотелось бы предать реверберации.

Таким образом, через несколько мгновений Большая Охота заканчивается, и мы идем бок о бок, молча переживая случившееся. Говорить в общем-то не о чем. Победителей, как известно, не судят, не отправляют на общественные работы и не обременяют алиментами. Впереди нас ждут вкуснейшие лепёшки, испечённые циничной, а значит очень популярной в наших кругах, бабушкой Антона, ночное купание в озере и ещё четыре года дружбы.

4. ПВС. Большая Охота. Начало.

Большая Охота — это один из тех фильмов о будущем, где людям разрешено стрелять друг в друга безнаказанно в течение одного дня раз в год. По крайней мере, так мне запомнилось. Это же название я дал и придуманной мной игре. Оружие — самодельное духовое ружье, стреляющее небольшой пулей из картофеля и длинный двуручный меч, вырезанный из ели. Цель — выжить любой ценой, если ты — дичь, и подстрелить дичь, если тебе выпал сомнительный жребий быть охотником. Такой своеобразный пейнтбол конца восьмидесятых — начала девяностых. Человек, подстреленный из ружья, выбывает из игры на два часа. Игрок же пораженный мечем, идет искать себе другую игру. Большая охота, в общем.

Не знаю уж, кто и когда разработал технологию изготовления духового ружья из доски, велосипедного насоса и резинового жгута, но этот человек однозначно заслуживает упоминания в «Большой Энциклопедии Великих Изобретений, Не Попавших На Страницы Других Энциклопедий»! А его друг, предложивший использовать картофель в качестве заряда, — бесплатной подписки на «Огонек». Сейчас трудно сказать, сохранили ли дети секрет изготовления подобного оружия, но тогда я считал, что этот навык определен генетикой.  Было это, правда, за несколько лет до появления у меня игровой приставки «SEGA MEGA DRIVE 2»! Смешное название.

Изготовлением ружей занимался в основном я. Так же я рисовал деньги, удостоверения, и занимался прочей бюрократией. Был у нас и свой специалист по ковке деревянных мечей — Антон. Участников набиралось до тридцати человек. У всех удостоверения личности с выдуманными именами, отметки о ранге, разрешения на ношение того или иного оружия, нарисованные деньги. Все документально заверено. Отобрать оружие у более слабого соперника невозможно — незарегистрированный ствол по правилам убить не может. Зато его можно обменять на казначейские билеты моего банка. Так-то.

Подвалы. Что мы о них знаем? Ну, во-первых, они находятся под домами. Во-вторых, там тусуются всевозможные трубы, провода и крысы. Это то, что известно каждому. Но помимо этого, в подвалах живет Страх. Дело не столько в том, что, пролезая в небольшое окошечко в цоколе пятиэтажки, вы перестаете получать даже жалкие байты информации, которые обычно так задорно щекочут ваши зрительные нервы. Дело даже не в странном запахе и не в неожиданном прикосновении к вашему лицу дряблой пыльной паутины, сплетенной ушедшим из жизни за несколько дней до вашего рождения Королем Пауков. Дело, наконец, не в жутких навязчивых призраках, давно облюбовавших сырые темные закоулки вашего сознания. Вся штука в том, что, попадая в этот сумрачный затхлый мир, вы оказываетесь в совершенно чужой стране, законы которой неизвестны не только вам, но и вашим родителям. Никому не придет в голову искать своего ребенка, трясущегося от страха, между Плачущей Стеной (за которой, если приложить к ней ухо, слышится тихий стон замурованного в ней вампира) и высоковольтным кабелем, соединяющим трансформаторную будку во дворе с вечерним выпуском Новостей. В этом мире, если Страх, Брезгливость, Здравый Смысл и Указания Старших не останавливали вас, у вас появлялся серьезный шанс заглянуть в черные пустые глаза Вселенной, встретившись с ней один на один. И если фортуна занимала вашу сторону, то вам не приходилось дрожать и шумно сопеть от страха, протискиваясь в издевательски маленькое окошко, —  портал в мир света, звука и хорошей трёпки.

Так везло не многим. Не знаю, было ли это следствием какого-то научного эксперимента, случайной мутацией или редкой болезнью, но мой друг Антон, которого я уже упоминал, совершенно не боялся темноты в целом и подвалов в частности. Поговаривали, что виной тому был мордорский город Череповец, что под Роковой Горой в Вологодской области, где имел несчастье родиться наш герой. Говорили, что в том городе вокруг химических предприятий растет белая трава, кошки ходят задом наперед, а все приезжие заболевают странной болезнью - и превращаются в зомби. Особенно, если закончились суточные.

В тот раз Большая Охота как-то неожиданно быстро перешла в эндшпиль. Охотники за несколько часов настигли «дичь» на заброшенной стройке. Все, кто мог попасть в противника с расстояния в пять метров и в течение двадцати секунд перезарядить оружие, погибли последними. Кто-то пал от меча. В игре остались трое: Я, в одной упряжке с Вовой Б., и Антон против нас двоих - один. К слову нужно упомянуть, что наш противник совершенно не признавал «огнестрельное» оружие и сражался только собственноручно изготовленным мечом. Напоминаю, клинок, пусть и деревянный, выводил охотника из игры совсем. Духовое ружье — лишь на два часа.

Итак, мы с Вовой Б. у входа в недостроенный магазин. Он с одной стороны, я с другой. Из проема появляется очередная понурая фигура — голова опущена, ружье разряжено. Кто убил? Антон. Ясно. Этот солдат не вернется в строй. Входить можно свободно — наткнуться на вражескую картофельную пулю невозможно. Нет у врага картошки. Да и нападать с мечом на двоих сразу он тоже не станет —  Вова Б. фехтовальщик никакой, но внимание отвлекает не хуже ведра с пломбиром. Я же вообще обвешан оружием, что твоя ёлка. Слава богу, сам его произвожу в необходимых количествах.

В общем, понятно, что Антон где-то спрятался и ждет, когда мы разделимся. Проходит полчаса бесплодных поисков, и мы вынуждены прийти к неизбежному выводу, что наш враг в качестве засады облюбовал подвал. Эта мысль пугает нас сама по себе. Один в подвале уже как минимум полчаса! Это невообразимо. Мы, конечно, не признаемся друг другу, но в этот момент Антон представляется нам в виде небольшого такого божества.

Но делать нечего. Подвал так подвал. В конце-то концов, охотники здесь мы. Надуваем щеки, сдерживаем дрожь в коленях. Идем вниз. По лестнице спускаемся осторожно — за каждым поворотом опасность. Но ступени рано или поздно (в нашем случае слишком рано) заканчиваются, и вот перед нами черный провал в обитель Ужаса и Антона. Останавливаю рвущегося вперед Вову Б., чтобы глаза привыкли к полумраку. Разговариваем нарочито громко и небрежно. Мол, хорошо Антону, он тут давно сидит, а мы не видим нихера. «Зажмурься, - говорю, - и сосчитай до десяти».

Пока Вова Б. зажмуривается, я подхожу к проему, пытаясь разглядеть что-нибудь в Черной Бездонной Тишине. Пока Вова Б. считает до десяти — прислушиваюсь. Ничего не слышно, хоть ты щёлкни! Ну, думаю, чего же тут странного? Если человек не боится Белой Бабы и Синей Руки, то и дышать ему, видимо, не обязательно, а уж тем более чихать или шелестеть модной черной курткой. В общем, минуту мнемся с Вовой Б. на пороге, не решаясь что-либо предпринять.

Но одна голова хорошо, а полторы, как выясняется, лучше. «Слушай, - говорит мне Вова Б, - у нас же ружья! Давай туда стрельнём, и все. Если попадем в него, то услышим. Это ж больно! А так он в темноте нас быстро обработает». Соглашаюсь, хоть и понимаю, что противник как раз и ждет, когда мы разрядим свои однозарядные стволы. Но чтобы выстрелить в Антона, нужно хотя бы знать, какое из десятка черных пятен, видимых с порога,  включает в себя его тело. Делать нечего — порог перешагнуть придется. Вперед!

Гильотина — неплохая штука. Особенно когда ее выставили в музее, а вам удалось выцыганить бесплатный билет. Засунуть же голову в отверстие, ожидая, что в любое мгновение ее могут освободить он необходимости распоряжаться телом, — пожелать можно лишь какому-нибудь Единороссу. Конечно, вы можете напомнить мне, что здесь мы имеем дело с деревянным мечом. Совершенно верно. Но не стоит забывать, что при всем при этом, речь идет о настоящей голове! Притом – моей.

Но все проходит гладко. Я заглядываю в проем, а моя шея по-прежнему ощущает лишь собирающиеся в прохладные ручейки капельки суеверного страха.  Оглядываю помещение. Смотрю направо — ничего. Смотрю налево, смотрю налево, смотрю налево – из  крохотного окна у дальней стены, метрах в двадцати, струится голубоватый свет. Глиняный пол и грязные стены отражают плохо, но на фоне бледного замогильного свечения явственно виден человеческий силуэт. Антон стоит в двух метрах от меня, прислонившись спиной к стене. Он смотрит вперед (я начинаю различать его профиль), клинок держит вертикально, прислонив его ко лбу.

Не знаю, что случилось раньше — мой крик или выстрел. Страх, азарт, радость близкой победы и снова страх вынудили меня, по-девчачьи визжа что-то вроде: «Вован,  он здесь, стреляй, Вован!», — разрядить ружье и два пистолета в туманный силуэт моего друга и врага Антона. Вова Б. сделал то же самое. Не знаю точно, сколько картофельных пуль попало Антону в лицо. Он утверждал потом, что две. Но единственное, чего мы добились тогда с моим напарником, это шелест модной черной куртки, когда Антон резким движением приложил ладонь к атакованной щеке. К его чести сказано уже достаточно много, но мне кажется, не лишним будет добавить, что картофельная пуля выпущенная из моего ружья, разбивала лампочку с расстояния в три метра. А ружье Вовы Б., оснащенное дополнительными эластичными элементами, было способно выпустить заряд, угрожавший целостности бутылки из-под пива.

Но радовались мы недолго, ибо за этим не последовало ровным счетом ничего. Когда я, перезарядив оружие, снова вгляделся в темноту, знакомого силуэта там уже не было. Несколько секунд мы с Вовой Б. еще помялись на пороге, а потом, преследуемые позором победы, побрели наверх — подсчитывать потери и обсуждать планы на завтра. Ведь Большая Охота еще не закончилась. Многие, включая Антона, были только ранены, т.к. их вывел из игры не клинок соперника, а всего лишь духовое ружье.

Вечером сходка. Обсуждаем подробности игры: незарегистрированные стволы, споры насчет того, кто в кого раньше выстрелил, кто сильнее -  Рембо или Сталлоне, ну и т.д.  В игре осталось человек восемь. Договариваемся о реванше — утром, в одиннадцать часов, на той же стройке. Родители загоняют нас домой — впереди котлеты с пюре, компот, мыть ноги и спать. И если с котлетами и пюре все проходит более или менее благополучно, то вот оказаться в цепких лапах Морфея никак не удается. Превосходство Антона и бессилие перед собственным страхом заставляют крутиться с буку на бок и мешают бабушке уснуть. Через час понимаю: что-то действительно придется сделать. Еще через минуту —  план готов. 

продолжение следует...

3. ПВС. Люди.

С людьми, как правило, происходит черт те что. Оказывается совершенно невозможно предсказать, какая судьба ожидает того или иного гражданина, после того как он  выпадает из окна, или просто из поля вашего внимания лет, скажем, на десять. В детстве вы мечтаете стать дантистом, и поджигаете муравьев, а в тридцать лет обнаруживаете, что не успеваете перебрать шатунно-поршневую группу даже к среде, хотя хозяин «гелика» приезжает из Воронежа уже во вторник. Бывает и так, что лет в десять вы закидываете прохожих яйцами и иным веселым нифелем из окна, а сегодня вы владеете адвокатской конторой «Кауфман и Маргулис». В общем, наперед сказать трудно.

Многие спрашивают меня: «Артем, ты так много знаешь о жизни! Ты знаешь не только как бороться с коррупцией, но и сколько лавровых листьев класть в борщ! Скажи, как воспитать наших детей, как оградить их от жестокости и идиотизма, окружающего нас в этом, с позволения сказать, Мире?» Обычно в таких случаях я надеваю штаны, выхожу в геометрический центр комнаты и рассказываю историю, как один мой друг утверждал, что не сможет съесть сырой кабачок, но проиграл пари. Так что давайте лучше обратимся к.

Вот, скажем, возьмем Сережу (ему об этом знать необязательно), и приведем его в пример. Не знаю, правда, чему этот пример может послужить, но все же. В школе Сережа был подготовлен к усвоению знаний так же, как сумчатый муравьед к получению заказного письма. Физически он был создан так, что на уроке физкультуры мог вполне сносно дотронуться обеими руками до подвешенного к потолку каната, и невысоко подпрыгнуть, тем самым демонстрируя свое стремление сдать норматив на подъем и спуск по этому самому канату. На каждом уроке труда Сережа получал по туловищу испорченной им же заготовкой, которую метал в него через всю мастерскую наш учитель. Компенсировал Сережа свой малый рост и низкую самооценку хамством и скабрёзными шутками в адрес окружающих. За что был регулярно бит. Мной в том числе. Мы не виделись тринадцать лет. Недавно я его встретил. Работает на заводе. Кем? Не спросил. Но мне почему-то, — когда он, перекинувшись со мной парой слов, оседлал скрипящий велик, и покатил к дому, — стало не по себе.  Вполне, кстати, вежливый и уверенный в себе человек получился. С усами.

Или вот есть еще Саша. Точнее был. Т.е. он и сейчас присутствует в данном сегменте реальности, но это уже совсем не тот Саша. А хотелось бы рассказать  про того самого. С Сашей мы делили один мопед «Рига» на троих. Ездили в дачный поселок в трех километрах от города в будние дни, и воровали там чью-то малину и яблоки. Потом, забравшись на балкон его дачи, курили сигареты «Прима» и мужественно кашляли. Саша был для меня —  чем-то вроде Ильфа и Петрова в одном лице еще до того, как я узнал, что такие фамилии существуют. Остроумием и врожденным чувством русского языка он мог бы похвастать на ВДНХ, хотя в школе учился очень плохо. Он автор множества афоризмов, которые теперь некоторые люди по праву считают моими. Саша был рядом со мной много лет. Он был рядом, когда я угонял мамину машину, он был рядом, когда я пил спирт на дискотеке, он был в соседней комнате, когда я мучительно и целеустремленно (как с тех пор делаю все) лишался девственности, он стоял рядом, когда меня били ногами четверо оскорбленных мной людей под предводительством Дениса Б. Когда я в результате оказался в больнице, он все десять дней был недалеко. В нашем городе всё недалеко.

Он мечтал стать хакером. Правда, он не связывал это желание с необходимостью осваивать математику, и вообще учиться, но сердцу, как утверждает один мой знакомый лейтенант милиции, не прикажешь. В старших классах у нас появилась привычка приходить вечером на железнодорожный вокзал, садиться на перронную лавочку, открывать по бутылке пива, и провожать поезд на Москву, о чем-то мечтая. Вслух. Когда в один из таких вечеров, я купил себе билет на этот самый поезд, Саша отказался последовать моему примеру. Я уехал, а он перестал приходить на перрон. Прошло время, и мы встретились на открытии школы подготовки коммивояжеров в Вайоминге, он — как финансовый директор, а я — как курьер компании «Тако-Бурито-Пастрами-Бургеры». Неправдоподобно? Согласен. Легче поверить в то, что Саша спился, уволен с очередной работы, а жена не пускает его домой, когда он под утро пыльный и оцарапанный добредает до обшарпанного крыльца своего дома. Впрочем, каждый волен верить, во что хочет. Спросите хотя бы тех же уфологов.

2. ПВС. Город и заборы.

Не секрет, что любые происходящие события имеют место. Эти места бывают всякими. Бывают места теплые, мягкие, удобные, чужие, в первом ряду, а также на верхней полке у туалета. Город, в котором мне удалось увидеть свет, съесть первую котлету и получить  значок октябренка — место, безусловно, интимное. О нем всегда немного неловко говорить, а уж тем более показывать, хотя, любое упоминание об этом районном центре, конечно, стимулирует работу поджелудочной. Не побоюсь показаться пошляком (поскольку, давно уже им слыву), и рискну коснуться этого места шаловливыми пальчиками иронии, обломанными когтями остроумия и деревянной шваброй абсурда.

Сегодня этот город имеет четкие границы. Сегодня я точно знаю, где он начинается, и где он начинается с другой стороны. Сегодня я знаю, как он выглядит из космоса, кто его мэр, и сколько платит за аренду владелец сувенирной лавки на центральной улице. Но было время, когда я имел о его масштабах меньшее представление, чем письменный стол об индексе Доу-Джонс.

Город, о котором здесь пойдет речь, давно уже перестал существовать, как перестали существовать рыцари, хоббиты, коржики и лимонад «Лесная Ягода». Ведь с тех пор изменилось решительно все, кроме, разумеется, Людмилы Марковны Гурченко. Но было время, когда Мир был статичен, а его границы обозначал сетчатый забор детского сада. Ввиду конструктивных особенностей этого забора, границы были прозрачны, но совершенно непреодолимы. Не знаю, присутствовал ли в этом чей-то умысел или расчет, но теперь мне кажется, что тот забор был призван подготовить всех нас к тому, что недосягаемое счастье всегда рядом, а от лизания металла на морозе лучше, по возможности, воздерживаться.

Заборы — это вообще тема для докторских по психологии, политологии и теологии. Первое, что приходится преодолеть человеку в жизни на пути к спелым соседским яблокам (если вы понимаете, о чем я), — это высоченный деревянный забор. Умение быстро и бесшумно преодолевать это незамысловатое препятствие было в 1987 году одним из самых ценных и уважаемых навыков среди моих друзей. Штакетник, «Алмазная грань», колючая проволока, частокол — воспринимались исключительно как вызов мастерству. А заборов в нашем городе хватало с избытком.

Город всегда делился для меня на две части. Первая — открытая для всех, а вторая — огороженная. Самым везучим из нас доставались ограждения с надписями «Вход только по пропускам», «Злая собака» или «Не влезай — убьет!». Остальные довольствовались тем, что оставалось. Потом, по прошествии лет, некоторым из моих друзей так и не удалось понять, что желание перелезть через забор — это всего лишь метафора активной жизни, и они таки попали за решетку в результате неудачной попытки ограбления какого-то склада.

Естественно, что чем выше забор — тем ценнее то, что он скрывает. Так думал тот, кто заборы возводил, так казалось и нам. В школе, дома и во дворе было оскорбительно мало интересного. Возможно, как раз таки из-за отсутствия должным образом возведенных ограждений. Зато в старых тюремных мастерских, в заброшенных котельных, на очистных сооружениях, в подвалах, на ржавых железнодорожных путях, на овощном складе, на болотах, наконец, было все, что нужно — именно там имела обыкновение скрываться от глаз обывателей Настоящая История.

Иногда эта история была увлекательна, иногда скучна как кандидатская диссертация Дмитрия Чайко, иногда печальна, как итог его же попыток общения с девушками, а иногда и трагична. Удивительно, как обильно жизнь каждого человека приправлена различными событиями, и насколько малая часть из них достойна чьего-либо интереса. Не всякий похвастает тем, что каждый пусть даже десятый день его жизни хотя бы с натяжкой можно считать произведением какого-либо завалящего искусства. А между тем дни проходят, и какая-то ценность в них, по всей видимости, все же присутствует. Вот и посмотрим.

1. ПВС. Разминка.

Правда, вымысел и сухофрукты.

Теперь, когда у меня благодаря музыкальным стараниям Пети столько читателей, я не без скромности должен признаться, что горжусь этим, как его?.. (щелкает пальцами). Так или иначе, я решил, что будет вполне разумно начать публикацию моей повести под рабочим названием  «Правда, вымысел и сухофрукты» именно здесь. Главы будут появляться медленно, но верно, — примерно так же, как Россия поднимается с колен. Желаю приятного чтения, и надеюсь на ваши комментарии, которые помогут определить судьбу этого произведения. Для удобства, я буду маркировать главы аббревиатурой ПВС и таким же тегом, чтобы они не затерялись среди остальных постов. Приятного чтения.

Разминка.

Говорят, что большинство писателей начинают с автобиографических произведений. Это ничего. Все равно почти вся моя биография мной же и выдумана. Правда, писать – задача непростая, нелегкая, трудная, сложная и тяжелая. Прямо, как время, в котором нам всем посчастливилось. Но писать надо. Это я осознал в полной мере — живем-то всего дважды, причем, этот раз, как утверждает один мой друг, — не первый.

Начну с главного. Я родился и вырос.  Впрочем, параллельно со мной это сделали еще несколько человек, поэтому, думаю, начало не из самых оригинальных. Ну да это ничего. Зато не каждому из моих сверстников удалось стать врачом - нейрохирургом, пройти школу ниндзюцу, дважды обыграть казино, стать воспитанником дикой белки, и быть убитым в пятьдесят лет ревнивым женихом победительницы конкурса «Мисс Аляска 80». Правда, и я здесь не исключение.

Воспоминания —  это такая штука, типа холодного пирога с ревенем, только связанная с памятью и событиями. И если с событиями все более-менее в порядке, то память моя устроена странным образом. Совершенно не помню, например, какого цвета глаза были у Мандельштама, зато прекрасно помню, как стоял морозным вечером под огромной голубой елью у входа в детский сад, который по малолетству имел обыкновение посещать, и постепенно ощущал появление нового и какого-то чужеродного знания о себе самом. Помню, что в тот момент, все и началось. Тогда я медленно проговорил про себя свое имя, потом фамилию, и понял, что я есть, и что с этого момента я неизменен. В принципе, можно сказать, что тем вечером, я выдал себе паспорт, и стал полноправным гражданином государства, носящего мое собственное имя. Со всеми неизбежными последствиями, конечно.

С тех пор в этом государстве сменилась масса различных режимов, произошел ряд революций, практически разоривших меня эмоционально. Был голод (говорят даже, что процветал каннибализм!). Но потом пришла долгожданная помощь с «запада», и сквозь мятую «селедочную» кальку стал проступать элегантный и смутно знакомый рисунок будущего, отмечая своим появлением начало эпохи Ренессанса. Впоследствии, правда, оказалось, что это была всего лишь потрескавшаяся поверхность полированного стола, который мне пришлось, в итоге, восстанавливать за свой счет, при переезде на другую квартиру.

Жилье — преследует человека повсеместно. Жилье, особенно с консьержкой, кондиционером и двумя санузлами — паразитирует на нас большую часть жизни. Причем, начинает оно заниматься этим малопочетным делом задолго до того, как мы можем его себе позволить, и продолжает это делать уже после того, как конфисковано банком за невыплаченный кредит, взятый на ремонт. Никто не задумывается, — а между тем первобытный (слово-то какое!) человек, высказавший смелую идею о жизни под крышей, был не шибко умнее Миши Плесовских, отчисленного с первого курса  ГПТУ по причине отсутствия успеваемости и возбуждения против него уголовного дела. Но не волнуйтесь — с Мишей все в порядке. Откинулся, и работает в автосервисе. Но я отвлекся, виноват.

Жизнь вообще, как вы, наверное, слышали, — странная штука. Кто-то может с этим не согласиться, но глупо отрицать, что она страннее чем, скажем, буронабивная свая или удельная плотность метана. Хотя, и с перечисленными явлениями не любой разберется без специальной подготовки. Что уж говорить о т.н. «науке-жизни», в которой нет ни одного худо-бедно аттестованного бакалавра, однозначной научной базы, а каждый следующий эксперимент опровергает результаты предыдущего? И это притом, что именно жизнью мы все и занимаемся ежедневно. Впрочем, все мы в этом деле любители, и спросу с нас нету.

История, или вернее, истории, которые я расскажу, в общем-то, о детях. Зачастую вполне реальных, а иногда простодушно вымышленных (как Дядя Федор, Малыш или Бесплатное Медицинское Обслуживание), но о которых мне не хочется забывать. Эти истории о детях, которые жили (а некоторые живут и поныне) в веселом, таинственном и агрессивном мире, который они выдумали сообща, и от которого теперь остался лишь призрак, обреченный неизбежно парить над этими строками. Эти истории о детях, которые, не смотря ни на что, умудрились вырасти и даже устроиться на работу. Все эти истории имеют своей моральной основой ничего. Помните, пожалуйста, об этом.

Между тем, буквы встают одна к другой, отвечая движению моих пальцев, собираются в слова и фразы, и ожидают когда нажатие “enter” сожмет их в тисках абзаца. Конечно, я не тешу себя надеждой, что содержание моих рассказов окажется интереснее объявления о сдаче комнаты на Страстном Бульваре за полцены от стоимости проезда к ней на трамвае, но, возможно, моя тяга к графоманству, и ваша страсть к прекрасному, не помешают вам дочитать то, что я допишу, и да прибудет с нами Сила!