ПИСЬМО В ПРОШЛОЕ

Что сказать тебе, сыну занудных кухонных споров?
Ведь тебе послать меня, что вороне каркнуть.
Только знай, что ничто так тебе не придётся впору,
как в лету кануть.

Перестать быть собой, превратившись в меня случайно.
В того, кто не видит в конце никакого света.
Прости, но волос, чтобы рвать их, отмечая твоё отчаянье,
считай, что нету.

Всё напрасно. Трудам твоим нет никакой награды –
на худых дрожжах не поднимешь крутое тесто.
Для клейма неудачнику всего-то и было надо,
где его ставить место.

Нет, не весело босиком по пляжу, как мы хотели,
а как слепая старуха за трамвайным лязгом
пустится жизнь. Ибо ты будешь заперт именно в этом теле,
как поезд тряском.

Появятся те, кому ты захочешь крикнуть: «Бляди!»
Но с кома в горле ты не сваришь солёной каши.
Тебя неполюбят трижды. Ты будешь писать в тетради,
спать у параши.

Летя в облаках, ты врастёшь постепенно в почву,
пока от тебя не останется только в Гуугле имя,
и волку откажут ноги, как, впрочем, и то что,
промежду ними.

В общем, что бы ты там себе не надумал, тебе не сдюжить.
Не реализовать своих планов, десятки и сотни коих.
Но предлагаю считать, что это я сел в лужу
за нас обоих.

Жизнь была для тебя весною, наполненной лёгким флиртом,
но я впитал тебя, сделав своею частью,
и научил, как смешивать кровь пополам со спиртом –
заменой счастью.

Короче, я тебе должен. Поэтому и кричу: "Изыди!"
Освободись от меня! Я знаю, тебе достанет воли!
И навещай меня только весной, и только, конечно, в виде
фантомной боли.

СЕРИЯ «ГАЛОПОМ ПО ЕВРОПАМ». ФЛОРЕНЦИЯ ДЛЯ РУССКИХ.

Александр Васильевич сразу спросил:
– Тёма, может нужно граппы купить?
– Вы – говорю – сначала в квартиру зайдите. У нас в Тоскане через порог такое не обсуждают.

К тому моменту я был уже опытным Флорентийцем. Живёшь, живёшь в этом городе почём зря, а все «родственнички» тебя забыли. Ходишь один по пустой квартире, – то газовый счётчик проверишь, то ставенку приоткроешь, то роутер матерком обложишь. Скучно, как Михаэлю Шумахеру в пассажирском Мурманск-Новороссийск, а Никульшины всё не едут.

Турбулентность у них там, поезд опоздал, дети плачут по дому, старики рвутся с поводков, завидев сувенирную лавку, а я? А как же я? На столе приходят в негодность артишоки, оливки, хамоны и моцареллы, неизбежно приобретая характерный русский дух, а я смотрю в окно на купол Брунеллески и думаю: «Вот были же люди!» На белой скатерти «хрустальные» бокалы из IKEA, вилки из ящика и тарелки из керамики. Спрашивается, чего ещё вам надо?

Никульшин так и сказал:
– Вкусно, Тёма, у тебя в Италии.
– Да, – говорю, – пока вы ехали, разведал тут неплохой магазинчик на Никольской улице. Рядом с памятником.

Николая Демидова во Флоренции помнят. Сначала поставили ему памятник, а потом накрыли его стеклянной крышей для уюта. Известный российский рабовладелец отца и сына Черепановых, воздвиг здесь художественный музей, картинную галерею и дом для призрения престарелых и сирот. Картины и статуи его безбашенный сын Анатоль (он же Граф, он же Сан Донато) успел вывезти в Петербург в период между смертью папы и революцией, а вот престарелые и сироты оказались ему без надобности. Видимо, в Питере и своих хватало. Короче, Демидов в римской тоге, окружённый детишками смотрит вдаль на одиозный купол, а под его осандаленными ногами катят автобусы, и течёт беспокойная в это время года Арно (от украинского «гарно» с редуцированной «г»).

В России есть такой город – Мышкин. Ну, вы поняли. Там про мышек всё. Есть музей мышки, бар «У Мышки», магазин «Мышка» и ночной клуб «Под мышкой». Во Флоренции та же ерунда, только в роли мышки здесь Давид. На каждом углу либо его копия, либо подделка. Если бы Энди Уорхол это увидел, – от удовольствия зачесал бы волосы на другую сторону. 

Еще здесь имеется мост по прозвищу «старый», хотя на момент постройки он был довольно новым. Наверху устроена закрытая галерея, чтобы Медичи могли перемещаться из Палаццо Vecchio в Палаццо Pitti, не обременяя своё обоняние запахами мясных лавок, располагавшихся внизу. Муссолини же, в стремлении порадовать своего друга Гитлера, распорядился к его приезду прорубить в стене галереи три больших окна, чтобы тому было куда смотреть. Вот, в общих чертах, и весь мост. Мяса больше нет, зато есть ювелирные украшения, кожгалантерейные изделия и Давиды, Давиды, Давиды…

Вообще, Медичи понять несложно. Проблема запаха во Флоренции до сих пор решена не окончательно.
– А чем это у вас здесь пахнет? – Спрашивает Лида.
– Немного – говорю – тухлыми овощами, немного плесенью, а в основном, полагаю, мочой.
– Вы что с Никульшиным другого места не могли найти для рисования?
– Да такое место – отвечает Саня, замешивая охру с краплаком, – может быть одно на всю Италию! Его, между прочим, было не так-то просто найти!
Родной уголок – и красиво, и противно.

Собор Санта-Мария-дель-Фьоре, в отличие от Чебурашкиного Дома Дружбы, строился почти шесть веков. С тринадцатого по девятнадцатое столетие над его сооружением трудилось множество каменщиков, скульпторов, декораторов и архитекторов широкого профиля. Но когда в 1420 году были выложены стены, и пришла пора сооружать купол, выяснилось что без лесов построить его нельзя, а возводить леса на такой высоте мешает гравитация. Тогда было принято решение дождаться изобретения железобетона, надуть пневмоопалубку, завязать арматуру, залить раствор и курить, пока не схватится. Но тут, откуда ни возьмись, появился Филиппо Брунеллески и всё отменил. Он сказал, что придумал волшебную кладку, которая позволит построить купол собора из кирпича и дерева, а ещё внутри можно будет ходить. 

Когда-то давно, когда меня учили врать, что я архитектор, мне пришлось подробно изучить конструкцию этого купола. Брунеллески был сильным магом, поэтому до сих пор никто до конца не знает, что и как он там намутил, хотя в целом, конструктивная идея ясна. Помню, Лида как-то сделала огромный макет этого купола в разрезе, и все ей завидовали. В общем, про это сооружение мы кое-что знали и до прибытия во Флоренцию, но как говорил старик Джакомо Казанова: «Это обязательно нужно потрогать».

На ощупь купол холодный. В его толще действительно есть лестница, по которой можно подняться на смотровую площадку, чтобы сойти с ума от красоты, а заодно сориентироваться в городе. Сегодня все проходы купола заселены японцами с фотоаппаратами. Прежде, чем перешагнуть тот или иной порог, они высовывают из проёма свои камеры, щёлкают, разглядывают полученный снимок, и только потом семенят навстречу сфотографированному. Что они впоследствии делают с таким количеством фотографий, не ясно. Поют их в караоке?

С туристами здесь порядок даже в марте.
– Катя, – говорит жене Александр Васильевич, – пойдём со мной. Я там магнитик приглядел, не могу решить брать или нет.
– С Давидом?
– Почему с Давидом? С куполом!

Повсюду слышна русская речь. Но сограждан узнать просто, даже если они молчат. Их отличают напряжённые лица и характерный среднерусский прикид. Женщины узнаются по красоте, мужчины по барсеткам и скорби в глазах. На их фоне европейцы выглядят модно и одновременно наивно. Если с ними заговорить, то у них возникает странное восторженно-изумлённое выражение. Как будто их внезапно оторвали от чтения Эмманнуэль Арсан и заставляют принять воинскую присягу.

Итальянцы общительны, но ненавязчивы. У них правило – разговаривать каждые пятнадцать минут. Едешь, к примеру, на мопеде в магазин, думаешь, хорошо бы за пятнадцать минут добраться. А то ведь придётся останавливаться и искать собеседника. Правда, один местный гражданин проявил-таки качества, свойственные нашим рыночным кавказцам. Поймал меня в магазине, раздел, потом одел и подвёл к зеркалу. Он утверждал, что в этом голубом пиджаке я буду не просто архитектором, а настоящим плейбоем.
– Вы доктор? – Спросил он, расстёгивая на мне пуговицы.
– Нет. – Говорю. – Архитектор.
Ну, и понеслась. Еле ноги унёс. Голубой – не мой цвет. Время экспериментов, как и положено, закончилось ещё в «колледже».

В общем, десять дней. Десять дней мы прожили во Флоренции, а красивее и не скажешь. Вежливые люди, свежая еда, хмельное вино и остроумные друзья. Теперь в Москве, как в командировке – подсчитываешь суточные, тоскуешь по дому и зачёркиваешь дни в календаре, отмечая, «сколько прошло, чтобы вычитанием определить, сколько осталось».

– Ну что, Тёма, – спросил Александр Васильевич на прощанье, – может, нам граппы выпить?
– Можно. – Ответил я. – Но только, если много.

ВНИМАНИЕ! ВНЕОЧЕРЕДНОЕ СООБЩЕНИЕ!

Друзья!
Свершилось чудо!
Обнаружен Радист!

Сегодня по сообщению анонимного источника (кто обнаружит его отражение в стекле, будет проклят), был идентифицирован один из героев повести "Декабристы", а именно -- Радист!
Радист нёс на спине рюкзак электродов, держа в каждой руке по белому полиэтиленовому пакету с неизвестной субстанцией. Радист был бодр и с удовольствием пререкался с какой-то обнаглевшей старухой. Наш фотокорреспондент успел сделать снимок героя и отправить его по почте в редакцию, после чего бесследно исчез дома и уснул.

Мы же считаем своим долгом успокоить москвичей. Радист вернулся, и ему, в отличие от Бэтмена, не нужен Робин, чтобы оберегать наш с вами покой. Ведь все мы  помним то время, когда он так завалил суды работой, что после этого мы с вами два года могли безнаказанно не платить налоги и проезжать на красный свет перекрёсток Измайловского шоссе и Вельяминовской улицы, что плохо. Я хожу там каждый день, и меня задрали нарушители, неспособные разглядеть стоп-линию напротив супермаркета АБК. И если вы думаете, что купленные  права  наделяют вас  правом игнорировать законы людского общежития, когда вы спешите попасть в пробку на Щёлковском шоссе, то мне не остаётся ничего, кроме как посоветовать вам   купить часы TOO LATE, которые хоть и показывают время, но неправильно. Короче, Радист вернулся, и теперь уже слишком поздно.

Я всё.

СЕРИЯ «ГАЛОПОМ ПО ЕВРОПАМ». ВЕСЬ РИМ ЗА ПОЛЧАСА.

«Каждый город имеет свое лицо, и в каждом городе на один и тот же вопрос вам ответят по-разному. Ну, вот представьте себе…»
М. Жванецкий.

Самолет – единственный вид транспорта, путешествовать на котором одновременно и скучно, и страшно. Особенно, если за один день вам нужно взлететь дважды и желательно столько же раз сесть. Что и произошло.

Для начала было решено приземлиться в киевском Борисполе, чтобы дозаправиться и сменить самолёт. Боинг вынырнул из-под облаков на высоте двух метров от ВПП, протрясся по рулёжке, припарковался между двух грязных сугробов и наконец заглох. Все облегчённо выдохнули, а потом и вдохнули.

В аэропорту оказалось накурено, как в каптёрке у грузчиков. Здесь по старой украинской традиции Smoking lounge вентилируется через Duty Free, поэтому в Борисполе курят все, включая и беременных несовершеннолетних. Дым отечества. Короче, оставаться здесь не было никакого смысла, и я снова пошёл на взлёт.

В Риме тоже курят все кому не лень, но осознанно. Поэтому воздух здесь прозрачнее. Наглотавшись итальянского кислорода (без ГМО), я тут же решил осмотреть достопримечательности и спустился в подземку. В Риме всего две ветки метро и обе ведут не туда.

Времени у меня было хоть отбавляй, что Никульшин и сделал. Он написал sms, что, мол, они не успевают приехать из Милана во Флоренцию, чтобы вовремя заселиться в квартиру. Поэтому мне нужно выезжать немедленно, где бы я ни находился, а то всем нам, обливаясь слезами, придётся платить штраф. Да, он знал, на что давить. Платить штрафы я люблю еще меньше, чем Рамзан Кадыров читать.

Короче, пошел я бродить по Риму, не забывая каждые полсекунды поглядывать на часы. И вот, что удивительно. Не успел я трижды обойти Колизей, как заметил, что вызываю неподдельный интерес у молодых римлянок. Главное, у каждой в руке по парню, а на меня пялятся до хруста в тонких шеях. В общем, сошёл-таки за диковинку! Правда, позже заметил, что парни на меня тоже глазеют. Как волки на собаку. Нашел своё отражение в луже и понял, в чём дело. Им меня просто жалко. После двух перелётов с похмелья я всегда выгляжу как человек в предынфарктном состоянии.

Пообедал и сразу на Форум! Прекрасное место. Обожествлённые руины. На фасаде музея Капитолия повесили Юлию Тимошенко в виде большой фотографии. Она с грустью смотрит на Марка Аврелия, мол, хорошо тебе – ты всё ещё на коне…

В поезде до Флоренции тоже было скучно. Но, разумеется, совсем не страшно. Итальянцы умудрились полностью уничтожить дикую природу. Поэтому за окном со скоростью двести пятьдесят километров в час проносятся только коровы, оливковые деревья, виноградники, коровы, оливковые деревья, виноградники, коровы… дальше вы знаете. Развлекался редкими овцами и ветряными электростанциями. У овец были добрые размазанные скоростью лица.

В Италии большая часть всего автоматизирована. Всех женщин давно вынули, а автоматы поставили. Сигареты, билеты, газеты выдают роботы. Всё, как в Москве, только почему-то работает. Цыгане подбегают к туристам, кенайхелпают и тут же воруют сдачу.

Я уже было подумал, что и поезд едет без помощи людей, но тут ко мне подошёл кондуктор и потребовал билет. По его лицу было видно, что и он был бы рад на замену себя автоматом, а то ведь приходится работать!

Короче, из Рима я ретировался на огромной скорости, так что больше мне рассказать нечего. В целом, мне понравилось. Главное – не разговаривать с цыганами и не смотреть в лужи. Если занесёт туда ещё раз, отправлюсь в Ватикан. Правда, дьявольское подземное метро туда не ходит, поэтому придётся искать какой-нибудь Папатрамвай, который довезёт меня до собора Святого Петра, где я стану кормить голубей, фотографироваться на фоне и покупать майку с надписью «Я люблю Папу». Ведь говорят же, что убогие и умалишённые угодны Богу.

Соло на LENOVO. Part one.

На сайте, посвященном творчеству Марины Цветаевой (http://www.tsvetayeva.com)  нашел два инфернальных раздела: «Цветаева в блогах» и «Обратная связь». Далеко не сразу понял, что это на самом деле значит.

Новость вконтакте: «Умер Борис Стругацкий». Под статьёй кнопка: «Мне нравится». Отметились 14 человек.

– Скажите, вас когда-нибудь посещала мысль о самоубийстве?

– Бывало. По утрам. Думал, если водки нет, убьюсь пивом.

– Илья, – спрашиваю я брата, который протирает свой сматртфон шёлковой салфеткой, – тебе не кажется, что ты слишком влюблён в этот телефон? Носишься с ним, как с писаной торбой!

– Нет, что ты! – Восклицает он. – Наоборот, мне иногда кажется, что я отношусь к нему слишком небрежно!

Едем с Андреем Америковым на машине. Вдруг вижу на лесной опушке огромный в два человеческих роста плакат «Огонь ошибок не прощает».

– Но был, – говорю, – правда, один случай, когда огонь простил-таки ошибку.

– Да, – отвечает Андрей, – а потом жалел.

– Тёма, – говорит Даша, с которой мы не виделись лет десять, – ты раньше был таким стройным и подтянутым! А теперь ты просто классный!

В Москву можно попасть двумя способами. Можно в ней родиться, а можно в неё приехать. Стало быть, покинуть Москву можно выбрав один из двух вариантов: уехать или умереть.

– Лида, – говорю я, – какие вкусные заварные пирожные!!!

– Ой, ну что ты? – Отвечает она. – Они в сравнение не идут с теми, которыми я недавно отравилась!

У Пушкина была хорошая память, и он недолюбливал своего друга Пущина за то, что тот редко писал ему письма. У Пущина память была значительно хуже, поэтому он всё забывал и часто путал имена. На конвертах вместо «Пушкину» он иногда писал «Пущину». Письма возвращались отправителю и Пущин, вскрывши конверт, со слезами умиления начинал читать: «Здравствуй, дорогой друг. Очень по тебе скучаю, а в последнее время особенно…». Перечитав письмо несколько раз, Пущин тут же садился за ответ: «Здравствуй, дорогой друг…» – писал он, – «Был несказанно рад получить твоё последнее письмо, из которого видно, как странно и необъяснимо схожи наши судьбы…»

To be continued

ВЕНЕЦИАНСКИЕ ИСТОРИИ ИЛИ ТРУДНОСТИ ПЕРЕВОДА.

Глава первая. Ханур приплыл.

По большому счёту, я был счастлив. Я был весел и возбуждён, как только что перебежавший через восьмиполосное скоростное шоссе лось. Вот он стоит на своих длинных ногах, высоко задрав могучую голову, и прислушивается к новым доселе неведомым звукам и запахам. Сквозь крупные ноздри он втягивает прохладный насыщенный влагой лесной воздух. В его добрых глазах отражаются расставленные непривычным образом, но хорошо знакомые ему деревья и кустарники. Несколько минут он стоит неподвижно, а потом, проворчав что-то нечленораздельное, устремляется в чащу, туда, где его ожидает новая, наполненная приключениями и молодецкими забавами лосиная жизнь.

В аэропорту Марко Поло пахло тиной и плесенью. И хотя всё, на что падали лучи заходящего солнца, сверкало безупречной чистотой и бесспорной новизной, было понятно, что место это древнее. Когда же мы с Никульшиным и Лидой погрузились в Вапоретто, вынужденное доставить нас в Венецию, стало совсем темно, а запахи, соответственно, усилились. Шли (или как говорят сухопутные крысы – плыли) мы долго. За окнами раскачивались какие-то фонари, вдалеке светились маленькие окна чьих-то жилищ.

– Вот – возбуждённо говорила Лида – видишь те огни? Это остров Сан Пьетро! Сейчас его, конечно, не видно, но он там есть.

– Охотно – говорю – верю. А вот там что?

– Там ничего. Там просто луна.

– Ясно. А там?

– А там гальюн. – Совсем расстроилась Лида.

Короче говоря, я не видел, как попал в Венецию. Мы сошли на остановке «Арсенале» и распрощались.

– Как освоишься, – сказал Никульшин, – приходи к нам. Мы будем жить вот на этой улице справа. Ивановы и Наличи  уже там.

– Обещаю. – Говорю. – Когда я здесь освоюсь, вы узнаете об этом первыми. Я подам знак.

Так я остался один в незнакомом городе. Но это меня не беспокоило. Беспокоило меня совсем другое.

Не знаю, в чём тут дело. Возможно, дело в глубокой провинциальности того места, где я родился и вырос. Возможно, что причина в моей собственной лени и неспособности планировать своё будущее. А может быть, дело в том, что потребность общаться на чужом языке не так уж часто возникала в моей жизни. Но, так или иначе, к тридцати двум годам мне стало известно всего лишь двадцать иностранных слов, из которых я неспособен составить худо-бедно грамотную фразу.

Скорее всего, всё началось со школы, с того времени, когда сформировались мои первые жизненные навыки и комплексы неполноценности. Помню, летние каникулы подходили к концу, но я не очень расстраивался. Ведь впереди был пятый класс, а значит, мне предстояло пройти курс Английского Языка, начала которого я с нетерпением ожидал. Ведь я был уверен, что понимать чужой язык – это очень круто, - можно даже узнать, о чём поют Beatles! Помимо этого, мы договорились с приятелем Денисом, которому было начертано познать язык Дюма, что после уроков будем делиться полученными знаниями и таким образом к моменту окончания школы сможем свободно говорить сразу на трёх языках.

Английский алфавит я выучил минут за сорок. На следующем уроке я блистал. Принеся домой заслуженную «пятёрку», я сделался самым счастливым ребёнком на свете. Мама выдала мне три рубля на мороженое, дедушка назвал молодцом, а критически настроенная бабушка лишь указала на то, что я неправильно произношу хорошо знакомые ей немецкие буквы.  

Первые две четверти прошли неплохо. Даже пара троек за невыученные вовремя слова меня не сильно расстроила. И хотя новая наука давалась мне с неожиданным трудом, я знал, что нахожусь на верном пути. Подвёл только Денис, отказавшийся учить меня французскому языку, мотивируя свой отказ желанием кататься на коньках. Впрочем, наши желания совпадали.

До конца года я, так сказать, держался наплаву. Отличные оценки стали постепенно исчезать, уступая место «четвёркам» с «тройками». Я не знаю, что именно произошло, и почему в какой-то момент один из любимых мной предметов превратился в страшную пытку. Видимо, я что-то недоучил, что-то недопонял, что-то недослышал, а абсолютно линейная школьная программа не подразумевала объяснений и повторений. До сих пор она устроена подобным образом – не знаешь, оставайся на второй год, тупица.

На второй год я, конечно, не остался, но к концу обучения английский язык интересовал меня чуть меньше ОБЖ, – то есть не интересовал вообще. И хотя я точно знал, где находятся те кусты, в которых по вечерам забывается хмельным сном моя учительница английского Римма Александровна, мне никогда не приходило в голову винить её в собственных неудачах. А неудачи случались. Чего уж там.

Это было морозной зимой. «Ауа скул лайбрари из он зе фёст фло» – произнёс я нараспев заученную накануне мантру и замолчал. Мои знания английского языка были исчерпаны. Я просто стоял, глупо раскачиваясь из стороны в сторону, ожидая услышать самую страшную фразу учителя: «Черников, продолжайте, пожалуйста». Поначалу в классе было тихо. Гнетущая осязаемая тишина медленно наполняла тесное помещение. Магический символизм произнесённых слов привёл меня в религиозный трепет. Я испугался звука собственного голоса. Ведь это заклинание, смысл которого я не понимал, способно было сотворить страшные вещи. Я представлял, как разверзается земля, обнажая свои раскалённые недра; как сначала дрожат, а потом с оглушающим звоном лопаются стёкла в заиндевевших оконных рамах; как из соседнего кабинета химии выходят мерцающие туманные демоны и поливают нас всех неразбавленной серной кислотой. И демоны действительно явились, но вместо ужаса и смерти в тот день им было угодно сеять только смех.

Надо мной ржали все. Полноватая Марина, которую для простоты называли дурой, смеялась счастливо. Саша, поглядывая на Лену с Наташей, ухмылялся, надеясь привлечь их внимание. В смехе Славы чувствовалось облегчение. Лёша весело хихикал не понимая толком, что произошло. И только Лена с Наташей смеялись искренне, наивно полагая, что настоящего мужчину подобная неловкость только красит. Римма Александровна, приоткрыв глаза, реагировала неожиданно:

– Дети, – сказала она, – пойдите в раздевалку и наденьте тёплые вещи. Я хочу открыть окна. Сегодня мне нужна прохлада.

В институте проблемы с английским мне снова оказались не нужны, и поэтому я сразу взвалил их на плечи преподавателей. До конца обучения я так и не понял, почему услышав свою фамилию при перекличке, я должен произносить ничего не значащую фразу «айм хиа». Институт, как и школу, я окончил с «тройкой» по английскому языку. Помню, я протянул преподавателю зачётку со словами:

– Поставьте «три». Вы же не хотите, чтобы меня отчислили?

– Артём, – сказал Валерий Николаевич, – ставлю тебе «тройку», только никому об этом не рассказывай. Ты же не хочешь, чтобы меня уволили?

Сегодня Валерий Николаевич дослужился до проректора, но моей "вины" в этом, разумеется, нет.

Короче, в это путешествие я собирался основательно. Интернет сделал за меня большую часть работы. Я купил билеты и забронировал комнату в хостеле на улице Forni, скачал все имеющиеся в сети карты Венеции, купил доступ по протоколу wi-fi, проездной на Вапоретто и две книги об этом городе. Словом, предпринял, казалось бы, все меры, чтобы как можно меньше общаться с людьми.

В присланном мне ваучере значилось, что дверь моего хостела отмечена пугающим числом 3837. Улицы Forni на найденных мной картах не оказалось вовсе, вместо этого обнаружилось аж целых шесть улиц Forno (позже мы с Никульшиным нашли ещё шесть с таким же названием). После долгих поисков мне удалось обнаружить в сети фотографию владения 3836. Я рассудил, что изображённая за ней в расфокусе дверь и есть искомая.

Если вы не были в Венеции ночью, то вам будет сложно представить себя на моём месте. Венеция – это крайне запутанный город с улицами шириной в полтора метра, и это в лучшем случае. Если вас настигнет здесь внезапная слепота, то ваши шансы добраться до цели практически не уменьшатся. Сорок минут я плутал по узким улочкам, силясь найти эту проклятую Forni. Гасли витрины магазинчиков, в барах зажигались свечи – тёплые язычки пламени сочувственно кивали мне сквозь мутноватые стёкла. Я остановился в одном из переулков, собираясь с силами, чтобы зайти в бар и расспросить какого-нибудь местного жителя, но никак не мог решиться, ведь я был совершенно трезв. Радовало одно – доставившие меня сюда турецкие авиалинии потеряли мой багаж. Так что необременённый поклажей, я чувствовал себя более-менее свободно.

Стоя перед дверью бара, и наблюдая за людьми, пьющими Шпритц и Граппу, я вдруг вспомнил, что однажды уже находился в похожей ситуации. Тогда я праздновал Старый Новый Год в Осташкове. К полуночи мы с друзьями оказались в затрапезном кафе «Парус», будучи уже изрядно набрамшись. Ноги слушались меня довольно плохо и вот, споткнувшись о стул, я налетел на какого-то мрачного мужика. От мужика пахло дорогим одеколоном и солёными огурцами. Я торопливо и не очень внятно пробормотал извинения, а мужик молча оглядел меня и махнул рукой, мол, пойдём со мной. Мне стало интересно, и я пошёл. Так мы оказались за барной стойкой. Видимо, что-то в моём облике явно говорило о склонности к подобному времяпрепровождению.

– Альберто. – Представился мужик.

– Артем, – ответил я, – ты откуда?

– Итали.

– А, – говорю, – я знаю, где это! Море и солнце! По-русски понимаешь?

– Нет. Никак. – Сказал Альберто и придвинул ко мне рюмку текилы.

– Фо зе френдшип, – говорю, – будь здоров.

– Инглиш нихт. Рашн нет. Италиан онли. – Ответил Альберто, по-отечески грустно посмотрел на меня и выпил.

Мы провели вместе около часа. Выпили бутылку текилы. Альберто оказался производителем кроссовок. Он рассказал, что приехал на Селигер, чтобы заключить контракт с кожевенным заводом. В Италии у него остались жена и двое детей. Сказал, что Русские женщины ему нравятся, но он никак не может запомнить их имена. Что-то он ещё мне рассказывал, куда-то звал, в чём-то клялся… Совершенно не помню, на каком языке. Помню только, как неожиданно захотел домой. Я выполз на улицу и забрался в чужое такси. Водитель спросил:

– Ты вызывал?

– Ноу. – Говорю.

– Тогда проваливай. – Реагировал он.

– Ауа скул лайбрари из он зе фёст фло! – С вызовом произнёс я и протянул ему двести рублей.

– Ну, раз такие дела, – смягчился водитель, – тогда поехали.

Он завел мотор и включил печку. В машине сразу стало тепло. Я посмотрел в запотевшее окно и увидел вышедшего следом за мной Альберто. Я помахал ему на прощанье рукой, но он меня не увидел. Стоя на крыльце кафе и с трудом держась на ногах, он сосредоточенно мочился на ступеньки.

Альберто оказался первым человеком, заставившим меня усомниться в том, что я такой уж тупица и двоечник. Вот ведь, подумал я тогда, человек имеет собственный кроссовочный завод в Италии, а английского языка тоже не знает.

В общем, это воспоминание придало мне сил, и я решился. Полностью готовый к мучительному позорному диалогу с барменом на глазах у десятка итальянцев, я уже было шагнул ко входу в бар, как вдруг место, в котором я находился, показалось мне смутно знакомым. Я пригляделся к одной из дверей, представил её в расфокусе и узнал! Не веря ещё своему неожиданному счастью, я подошёл ближе и различил цифры 3837. Это была «моя» дверь, но она оказалась заперта.

И вот я стоял на улице шириной в сажень, в миниатюрном похожем на склад театральных декораций, городе и медленно тлел от стыда. Где-то в полукилометре от меня, на широкой и светлой улице Гарибальди меня ждали друзья. Я знал, что они поселились в просторной четырёхкомнатной квартире с выходящей на лагуну террасой. Они были веселы и уверенны в себе, ведь они-то знали, что такое «открытый слог», «паст континиус» и «инфинитив». Но обращаться к ним за помощью не было никакого смысла. Ведь они ждали именно меня, а не какого-нибудь тупицу и неудачника, неспособного заселиться в забронированную им же гостиницу. И тогда я совершил невозможное. Я достал ваучер и набрал указанный в нём телефонный номер.

– Пронто! – Услышал я приятный мужской голос.

Вот, подумал я, полдела сделано. Назад дороги нет, и никто мне уже не поможет. «Черников, продолжайте, пожалуйста».

– Зыс из – говорю – ай эм. Артём. Ай стенд эт зэ дор соти эйт соти севен. Бат зе дор из клоусд.

– Окей. – Сказал голос. – Дурр соррти эйт соррти севен итс окей. Кене ю вейтинга твенти минетсе?

Дальнейший диалог приводить здесь не имеет смысла. Его убогость может дурно повлиять на весь рассказ. Помню, как в середине разговора попросил Алекса, а именно так звали хозяина, говорить по-английски. На что он возразил, что именно на этом языке и разговаривает со мной с самого начала. Моё невежество и его акцент были чудовищны. Вот, думал я, – ведь это так просто – позвонить по телефону, но сколько переживаний! А ведь я всегда считал, что невеждам живётся куда легче, чем образованным людям! Боже, «как я ошибся, как наказан!»

Но уже через сорок минут я поднимался по скрипучим ступенькам вслед за Алексом и слушал его рассказ о жизни в Венеции, впитывая лишь обрывки смысла. Ладно, думал я, как-нибудь всё обойдётся. Обошлось же всё тогда, в Осло.

Двумя годами ранее я действительно поехал в Осло с коллективом Пети Налича. В составе группы я исполнял роль талисмана, и коль скоро знание языков для этого не требовалось, я с лёгкостью прошёл кастинг. В Норвегии, как только я сошёл с трапа самолёта, у меня порвались кеды, и тогда я сказал Иванову:

– Димон, у меня порвались кеды. Пойдём в магазин.

– А я здесь при чём? – Уточнил не хотевший идти в магазин Иванов.

– Я – говорю – выяснил, что в Норвегии не так уж много людей говорят по-русски. В общем, нужна твоя помощь.

– Ну да, – задумчиво ответил Иванов, – ну да…

В магазине «H&M» было безлюдно, зато хватало обуви. Приемлемые кеды нашлись быстро. Иванов, слывший известным модником, сразу помог мне выбрать подходящую к обоим моим пиджакам модель.

– Что теперь? – На всякий случай уточнил я.

– Ты что, – удивился Иванов, – в магазине никогда не был? Иди к кассе и плати.

– Пойдём, – говорю, - со мной. Тут же только левый ботинок. А мне нужны оба. Надо же будет что-то сказать.

– Ну да, – ответил Иванов, – ну да…

Мы подошли к кассе, и я поставил кед на стойку. Девушка-продавец оторвалась от разбора каких-то чеков и с вежливой полуулыбкой посмотрела на меня.

– Дима, – говорю, – скажи ей что-нибудь.

Но Дима молчал. Я оглянулся и увидел, что Иванов исчез. Подобно воинам из клана «Крадущихся», он растворился в воздухе прямо за моей спиной. Мне сразу стало нехорошо. Я покраснел. Каждый мускул в моём теле напрягся. Я почувствовал, как тонкие струйки пота щекочут виски. В голове крутилась та самая страшная фраза: «Черников, продолжайте, пожалуйста». И тогда случилось чудо. Моё подсознание раскрылось и выплеснуло в речевые центры мозга невесть откуда взявшиеся слова:

– «Айд лайк ту бай ит» – произнёс я, ни на что хорошее, впрочем, не рассчитывая.

Но ничего страшного не произошло. Никто не засмеялся и не упрекнул меня ни в чём. Девушка взяла мой кед, спрятала его под стойку, набрала секретную комбинацию цифр на кассовом аппарате и через пару секунд из ниши в стене появилась новенькая обувная коробка. Я посмотрел на повёрнутый ко мне монитор, отсчитал указанную на экране сумму, забрал сдачу и пошёл к выходу, ощущая, как медленно но неизбежно выравнивается мой пульс.

Иванов стоял на улице и курил, ожидая моего возвращения. Я молча показал ему коробку.

– Поздравляю. – Сказал Иванов. – Куда теперь?

– Теперь – говорю – хочу пойти в ратушу, чтобы обсудить с Мэром проблемы местного самоуправления.

Короче, моя комната (три на полтора) нашлась на четвёртом этаже владения 3837. Одно окно выходило на улицу в шестьдесят сантиметров ширины, второе на каскад черепичных кровель. Скаты были устроены таким образом, что скользящий по ним взгляд неизбежно упирался в яркие итальянские звёзды. Я сразу почувствовал себя этаким венецианским Карлсоном. Надо, подумал я, купить бутылку граппы и поставить её вот на этот подоконник. Пусть стоит. На всякий случай.

– Верре юр фрроми? – Поинтересовался Алекс.

– Москоу, – ответил я, – Раша.

– О! – Воскликнул Алекс. – Ай ноу верре из ит! Колде энд сноу!

Через полчаса я на целых девять дней стал полноправным жителем Венеции. В моём распоряжении оказалась личная постель, туалет этажом ниже и ключ от входной двери. Ещё через пятнадцать минут я уверенно шагал по улице Гарибальди в поисках дома, где обосновались четыре семейства моих друзей. Дверь мне открыл Иванов.

– Ну, как ты? – Сразу перешёл он к делу.

– Отлично. – Говорю. – А как ещё может быть?

– Ну да… – Ответил он задумчиво. – Ну да…

Он пропустил меня внутрь и проводил наверх, туда, где меня (как когда-то Оушена) ожидали одиннадцать друзей. Что ж, думал я, сегодня мне не стыдно показаться им на глаза. Сегодня я по праву живу в Венеции, а это уже кое-что.

Тем временем, лось остановился на краю небольшого болотца и созерцал окрестности. Он уже нашёл себе неплохое лежбище в березняке и теперь думал только о том, не случится ли чрезмерной нагрузки на организм, если он погрызёт молодой ольховой коры сейчас, перед самым сном, чтобы утром, едва рассветёт отправиться на поиски лесных приключений, не тратя времени на скучный завтрак в одиночестве. Он постоял ещё немного в задумчивости, а потом, решив, что от ольхи большого зла не будет, уверенно отгрыз кусок аппетитного дерева у самого корня. Впервые за много лет он жевал кору с таким азартом, ведь завтра его ожидало столько неожиданного и интересного в этом новом и удивительном месте!

to be continued

ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ АСТРОНОМИЯ С АРТУРОМ.

Ну, смотрите, ведь всё просто. Световой год – это 63 241,1 астрономических единиц. Да? Правильный ответ: «Скорее всего». Идём дальше. Одна астро-единица – это большая полуось земной орбиты. Для простоты определим её, как радиус круговой орбиты пробного тела в изотропных координатах, угловая скорость обращения по которой, при пренебрежении всеми телами Солнечной Системы кроме Солнца, была бы точно равна 0,017 202 098 95 радиан в эфемеридные сутки. Согласны? Ещё бы!

Теперь идём ещё дальше! Длина «окружности», которую проходит Земля за год, равна – два Пи эр, где «эр» – это одна астрономическая единица. Таким образом, выходит, что за один год Земля (и мы вместе с ней) пролетает 6,28 астрономических единиц, при «Пи» равным 3,14. Согласны? Я тоже.

Делим 63 241,1 астрономических единиц (один световой год) на 6,28. Получаем, что Земля (и я вместе с ней) пролетает один световой год за 10 070,2 обычных календарных лет. Дальше делим мои 32 на 10 070,2 и получаем, что за свою жизнь я пролетел 0,0032 светового года. Мне почему-то кажется, что для человека, который ни разу не выходил в Подпространство, это не так уж и мало! Согласны?

Дальше. Возраст нашей планеты оценивается примерно в 4.54 миллиарда лет. Делим 4,54 млрд. на 10 070,2 и получаем, что Земля за время своего существования пролетела расстояние в 450 835,14 световых лет. Принимая во внимание тот неоспоримый пока факт, что до ближайшей к нам звездной системы «Проксима Центавра» всего 4,22 световых года, можно легко рассчитать на любом бытовом калькуляторе, что за время своего существования Земля могла бы смотаться туда и обратно в сумме 106 833 раза. Но она этого, к сожалению, не сделала.

Каждые два года мы пролетаем по орбите расстояние от Земли до Сатурна, а каждые десять лет «пересекаем» всю Солнечную Систему! Мало того, более или менее разумный Человек живёт на этой планете уже 200 000 лет. Если бы Земля дала себе труд лететь всё это время по прямой, то человечество мирным путём могло бы освоить маршрут длиной в 19,86 световых лет. Но всё это, разумеется, мечты. А на самом деле…

А на самом деле мы всю жизнь ходим по «кругу». Работа, магазин, дом, мусоропровод и снова работа. Лена, Наташа, Ира, Женя и опять этот Игорь. Говорят даже, что оказавшись в глухом лесу, человек не может идти прямо. Говорят, что одна нога у любого из нас всегда сильнее другой, поэтому мы не умеем как следует «держать» азимут, и только Чак Норрис, у которого каждая нога сильнее другой, никогда не сбивается с курса. И уж, коль скоро, во Вселенной нашёлся-таки один человек, способный бросить вызов кривизне пространства, я хочу спросить его:
– Дорогой Чак, ты единственный, кто обыграл стенку в Сквош, а также нашёл и вернул дочери потерянную девственность! Расскажи, как вырваться из этого Мира эллиптических орбит и окольных троп? И если не по кругу, то куда, к какой цели нам проложить прямой курс длиной в несколько десятитысячных светового года, а главное, зачем?

Я всё и до встречи на экзамене.

TOO LATE

фотомонтаж Светы Кравченко.

Сотни тысяч людей спрашивают меня: «Артём, что это за фигня? Зачем ты развернул на страницах своего блога эту убогую рекламную компанию голимых, сделанных из второсортной резины  часов TOO LATE? Они что, тебе платят?» Отвечаю. Нет, они мне не платят. Часы вообще не могут платить, а эти в особенности. Они даже время показывают неохотно. Но в чём же тогда причина появления этих ссылок TOOLATE? Ответ прост – мне страшно.

Дело в том, что итальянская компания TOO LATE, тяготящаяся своим бессилием создать хорошие красивые часы, решила захватить российский рынок при помощи тривиального подкупа. Но подкуп в таком стабильном обществе, как наше, – штука недешёвая. Поэтому Герману пришлось залезть в долги и (для прикрытия своей деятельности) даже открыть в Москве торговую точку, где каждый (подчёркиваю – каждый) может приобрести в подарок или, не дай бог, для себя – яркие дешёвые резинки со стрелками и уже порядком набившей оскомину надписью «TOO LATE».

Но всё это меня не касается. Казалось бы. Однако. Чёрт дёрнул  согласиться на предложение Германа, которое описано в приведённом ниже письме от компании TOO LATE:

«Добрый вечер, Артем Витальевич.

Компания "TOO LATE" рада предложить вам, как популярному в узких кругах блоггеру, в безвозмездное пользование видокамеру "Sony HD bloggie" ( http://habrahabr.ru/post/86160/ ). Данная модель видеокамеры Sony предназначена специально для ведения видеоблогов. Нам кажется, что возможность ведения видеоблога поднимет ваш рейтинг, а так же доставит новые удовольствия вашим постоянным читателям, к числу которых мы причисляем и наш коллектив. 
В свою очередь, мы хотели бы вас просить в ответ об одной маленькой услуге. Если бы в конце каждого "видеоблога" или "видеообращения" к вашим читателям (зрителям), вы бы произносили следующее: "Но уже поздно! Как говорится "too late"! Я заканчиваю! Прямо сейчас! До следующих встреч!" нашей благодарности не было бы предела и нам бы не пришлось приезжать к вам, ебошить вас и отнимать обратно нашу видеокамеру  "Sony HD bloggie".

В надежде на благотворное сотрудничество
компания "TOO LATE»

И ведь всё бы ничего, но мне до сих пор не удалось разместить в своём блоге ни одного видеорепортажа. Поэтому кручусь, как могу. В общем, уже поздно! Как говорится "too late"! Я заканчиваю! Прямо сейчас! До следующих встреч! И подпись: «живущий в постоянном страхе за свою видеокамеру, вечно ваш А».

СОЧИ 2013. ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ.

«Нынче ветрено и волны с перехлёстом». Осень ещё нескоро, но в этом и весь смысл. Я сижу в холле гостиницы недалеко от бара, пью ликёр и пишу этот текст. Рядом со мной щебечут о способах окраски волос три девушки. Ничего нового и интересного. На улице тёплая ночь. За барной стойкой витиевато матерятся местные гопники. Остаётся только выйти наружу, чтобы покурить, и я иду.

Что я запомню об этой поездке? Что останется в моей изнывающей под тяжестью бессистемных знаний памяти? Что я смогу привезти в серую грязную Москву, кроме магнитика на холодильник с изображением панорамы Казани, который купил в поезде ещё на пути сюда? Что вообще может остаться в моей памяти? Какой причудливый рисунок создадут измученные алкоголем нейроны, сцепившись друг с другом хрупкими ненадёжными синапсами? Что способно будет разрушить эти слабые связи, или что, напротив, укрепит их? Я не знаю.

Я знаю лишь, что сейчас уже Февраль, я стою на парапете под каким-то зелёным древом, а внизу, под моими ногами, одна за другой, в порыве  неистового отчаянья, бросаются на берег и разбиваются высокие сильные волны. Сползая по камням, они издают звук, похожий на шипение человека, чувствующего острую боль, но приученного скрывать это. Так мог бы сквозь зубы шипеть и я, но кому удастся это услышать?

Море бьётся о бетонные буны, выбрасывая вверх свои белые, исковерканные синергетикой пальцы, беззаботно шелестит листва где-то там, над моей головой, гопники соблазняют девушек грязными ругательствами, а я иду спать. Завтра самолёт в Москву. Мы с Никульшиным летим домой, ведь на большее, как оказалось, никто из нас неспособен. По традиции Too Late, дамы и господа, а я всё.

СОЧИ 2013. ДЕНЬ ШЕСТОЙ.

Люди – странные существа. Шестой день я завтракаю в ресторане «Приморский», и шестой день поражаюсь людской чёрствости. Тридцать пустых столиков, двусветное пространство и высокие окна, транслирующие бесконечную морскую даль. Что может быть лучше, чем завтрак с Видом? Намазал кофе на яичницу и смотришь себе на условную линию горизонта. Но постояльцы этой гостиницы не так просты, как я. Им подавай место рядом со шведским столом, на расстоянии вытянутой руки, удлинённой вилкой. Незнакомые друг с другом туристы объединяются в плотные группы под антресолью, и поедают омлет, овсянку и морковные котлеты, выпучив внимательные глаза на лотки с сосисками и картофельным пюре. А ну, как всё это разом остынет, протухнет и исчезнет, чуть только они отвернутся! Они неустанно фотографируют это приморское изобилие, прекрасно, видимо, понимая, что унести с собой плоды сочинского гостеприимства получится только на флешке, - в желудок (они уже проверили) столько не влезает. Их отпуск скоро закончится, и потянутся в холодную зимнюю Москву длинные пассажирские составы, наполненные терабайтами макарон, помидоров, инжира и мюсли с кефиром. Мне же останутся скудные воспоминания о бирюзовости неба, бескрайности моря и вечнозелёности тополей, царапающих тонкими ветками высокие стеклянные витражи.

Но я собирался рассказать про Олимпиаду. Вчера я, Никульшин, Лида и её брат Серёжа, посетили Имеретинскую низменность, где идёт сооружение олимпийских объектов. Не будь я архитектором, мне удалось бы поверить в то, что стройка завершится в срок. Но, коль скоро я принадлежу к классу «млекопитающихся от строительства», то уверен, что начинать вязать арматуру нулевого цикла стадиона нужно задолго до того момента, когда до Олимпиады остаётся четыреста дней. Нет, какие-то сооружения уже возведены, какие-то обрели скелет и внутренние органы, но торчащие из земли пучки стальных стержней, грязные КАМАЗы, перевозящие с места на место зыбкий грунт, и гектары пустырей, заросших строительным мусором, не оставляют её Величеству Олимпиаде шансов случиться.

Что можно успеть за четыреста дней и ночей? Завершить отделку? Наладить работу спортивного оборудования и систем безопасности? Провести ландшафтные работы? Вымыть полы, наконец? Да, всё это сделать ещё можно, но для этого необходимо закончить основные строительные работы. Здесь же ощущение такое, что некоторые объекты находятся на стадии выбора архитектора. В общем, Россия - Вперёд, и этим всё сказано. Самое страшное, что Олимпиада, скорее всего, будет. Она даже рискует попасть в Большую Британскую Энциклопедию. Там, напротив слов «бессмысленный» и «беспощадный» вместе с иллюстрациями русского бунта, поместят эмблему сочинской Олимпиады 2014 года. Короче, это полный TooLate. Смотрите фотки, а я всё.