Гарри Поттер и ванная комната

Значит, дело вот в чём. Мне предложили поработать русским писателем. За это мне обещали кофе и еду, а в перспективе – деньги и женщин. Не буду вдаваться в подробности, но писать нужно о всякой научно-технической фигне. Правда, тексты должны демонстрировать не только  хорошее чувство юмора, но и быть хоть немного смешными. Так вот, чтобы потренироваться в написании подобной ерунды, ожидая, когда шеф-редактор пришлёт обратно мою первую работу в безумной надежде научить меня писать правильно, я решил выбрать какую-нибудь дурацкую тему, стереть пыль с пишущей машинки, потом со стиральной, а затем сесть за компьютер и что-нибудь написать.

Сначала я выбрал беспроигрышный вариант – написать про Гарри Поттера. То есть про мальчика с волшебной, простите, палочкой. Но, во-первых, мне показалось, что это не очень-то остроумно, а во-вторых об этом уже, кажется, писали. И тогда я решил написать про то, что находится вокруг меня. Я внимательно огляделся и увидел ванну. А точнее, ванную комнату.

Ванная комната называется так неспроста, ибо это действительно комната. Саму же ванну придумал Архимед, когда пытался измерить объём своего тела. Это знают почти все. Но с тех пор ванну, а вместе с ней и комнату, люди приспособили совершенно для других целей. Хотя и теперь можно подглядеть, как кто-то там что-то измеряет, и даже иногда кричит нечто вроде – «Дорогой, здесь паук!», – реже – «Эврика!»

Все люди делятся. Не как бактерии, конечно, а на два типа. Одни уважают только душ, другие – только ванну. Причем, женщина ты или мужчина, воспитанный человек или Никита Михалков, – неважно, ты любишь либо одно, либо другое. Одну мою подругу так пугает перспектива лежать в испачканной её же телом воде, что она вместо себя стала держать в ванне игрушечных ёжиков и живых детей. Дети и ёжики ничего так себя чувствуют, а вот хозяйка этого богатства в ванну ни ногой. Не любит она загрязнять окружающую среду. Собой в том числе.

Зато я вот не переношу душ. Даже голову предпочитаю мыть только под краном. Ну, не привык я стоять голым под дождём. Пусть даже дождь тёплый, а на интересных местах – модная мыльная пена. Есть в этом, конечно, что-то романтическое, но я же не стихи сюда писать пришёл. Про любовь в том числе. Мне нужно, чтобы короткая шёрстка, которой покрыт мой организм, приобрела шелковистость и блеск, что так нравится длинноногим женщинам с высшим образованием и туманными планами на будущее. Поэтому обычно я отмокаю. Полчаса минимум. Читаю пособие для начинающего сценариста. Нужно же мне когда-то начинать… читать!

Вот я вроде бы и подошёл к главному, но здесь вместо следующего абзаца будет этот – заключительный, ибо ванна уже набралась, и мне пора. Под завязку (она же – развязка), хочу пожелать всем баритонам и сопрано, что так любят душ, хорошей акустики и мощных бодрящих струй. Остальным гражданам, предпочитающим тёплую пенную невесомость –  ванну побольше, с гидромассажем и красивой женщиной\остроумным мужчиной с неплохой зарплатой и попой Алена Делона. 

Приключения моего дедушки в Японии

Служба

Мой дедушка долгое время жил в Японии. Это, конечно, не так, но как проверить? Так вот, мой дедушка долгое время жил в Японии. Он служил у князя Токугавы, потомка славного Токугавы, который был потомком безвестного Токугавы – сына Токугавы. Мой дедушка носил кимоно и хикаму, хотя до конца своих дней так и не смог выучить эти названия. Он был верным кусяку князя, и несколько раз помог сделать тому сёпуку, после чего они всегда пили чай и подолгу многозначительно молчали, глядя на запад, откуда доносился запах свежих булочек.

Чудесное излечение

Однажды злобный акунин получил задание убить князя, а его детей усыновить и отправить учиться в Кембридж. Но акунин всё напутал, и сам уехал учиться в Кембридж. Князь Токугава решил, что здесь не обошлось без моего деда, и наградил его именным Нагината. Однажды Нагината сорвался со стены и сильно ушиб деду надпочечники. Дед чуть было не отбросил коньки, но тут из Кембриджа вернулся злобный акунин, который успел выучиться на доброго доктора. Он вылечил моего деда и открыл частную практику на пересечении улиц Хирохито и Дугласа Макартура.

Поэзия

Мой дедушка любил писать стихи. Но в Японии стихи запрещены, и поэтому японцы пишут так называемые хокку и танка. Но мой дед не любил хокку. Однажды князь Токугава застал моего деда за сочинением частушек. Князь пришёл в ярость, и уже было хотел казнить моего деда, но мой дед не растерялся. Он перевёл на японский язык частушку: «Из-за леса, из-за Фудзи показал мужик Цуруги»… и тут же спел её князю. Рассказывают, что Токугава так смеялся, что потребовал сочинить ещё, и на всякий случай принести набор для реанимации.

Ниндзя

Однажды, когда Токугава был в отъезде, в дом князя пробрался крадущийся, что в переводе на русский означает – ниндзя. Ниндзя хотел похитить единственную дочь князя – Митику. Но не тут-то было! За пятнадцать минут до этого её успел похитить мой дед. Он завоевал сердце юной княжны при помощи своих частушек и казарменных шуток, а после напоил шампанским и повёз купаться на пляж в Окинаве. Ниндзя обшарил весь дом, но нашёл только двух слуг, предававшихся постыдной страсти в отсутствие хозяина. Ниндзя поспешил покинуть дом князя, и, более не откладывая, направился к своему психоаналитику. За спасение Митики, Токугава подарил моему деду жизнь, когда узнал, что его дочь беременна.

Война

Когда началась война, то всех князей призвали на военную службу. Токугава взял с собой и моего деда. Японцы перед каждым наступлением проводили репетицию, которую тогда называли учениями. Мой дед, репетируя атаку на врага всегда кричал: «За Родину! За Сталина!», а это сильно не нравилось Императору Сёва, который водил тогда шашни с Гитлером. Дело чуть не закончилось трибуналом, но трибунал был тогда занят другим делом. В итоге, моего деда, вместе с князем, отослали в тыл – рвать старые простыни на ветошь. Дед несколько раз пытался сбежать из тыла, чтобы записаться в Красную Армию, но Красная Армия находилась неизвестно где, а японский тыл был всегда под рукой. Так что про войну мой дед узнавал из британских газет, которые щедрый Черчилль распорядился бесплатно доставлять посредством парашютирования.

Урок мясника

Во времена моего деда, в Японии было всего два хозяйственных магазина, и оба торговали только булавками. Иногда туда завозили изоленту, но гвоздей или, скажем, обойного клея, купить было решительно невозможно. Тогда мой дед придумал вот что. Он, на пару с одним разорившимся мясником, открыл магазин по продаже обойного клея и гвоздей. Иногда, кончено, в продаже появлялась изолента, но никогда – булавки. Правда, дед уделял мало внимания торговле, и поэтому не сразу заметил, что в магазине стало пахнуть несвежим мясом. Когда магазин разорился, мой дед зарёкся доверяться мясникам, и с тех пор имел дело только с владельцами ломбардов и игорных домов.

Завещание

Однажды Токугава сильно заболел и призвал к себе моего деда. Он рассказал, что умирает и хочет перед смертью даровать своему верному слуге свободу. Тогда мой дед возразил, что он и так свободен, а здесь его удерживает только Митика на втором триместре. Умирающий Токугава не растерялся и сказал, что в этом случае он наградит своего буси по-другому, и отписал моему деду весь свой дом и слуг. Мой дед не стал медлить и распорядился во всех помещениях сделать евроремонт, используя оставшийся обойный клей, гвозди, изоленту и даже булавки. В тот же день Токугава выздоровел и аннулировал завещание. Рассказывают, что пока мой дед продолжал нести службу, князь более ни разу не захворал.

Поединок

Однажды момбу-кагаку-сё устроило состязание среди самураев за честь называться Даймё Года. Несмотря на то, что мой дедушка уже много лет подряд называл себя Даймё Года, он всё же решил принять участие в благородном поединке. Но, к сожалению, он не умел натачивать меч. Тогда мой дед отправился в поход к древнему сионистскому храму, где работал сторожем один известный точильщик мечей. Точильщик, выслушав просьбу моего деда, согласился помочь, но взамен потребовал оставить привычку покупать дешёвые тапки. Дед согласился, и Точильщик так мастерски заострил его катану, что клинок при каждом взмахе стал разрубать пространство и время, привнося тем самым в Мир известную долю сумятицы, нелепицы и позёмки. В результате чего Империя Тан утратила контроль над Средней Азией, Помпею завалило вулканическим пеплом, Третий Образовательный Стандарт уровнял человека с улиткой, а Мой дед одержал победу в благородном бою и на радостях снова купил дешёвые тапки, предпочтя лишним тратам привычные угрызения совести.

Копейка

«Копейка» – удивительный магазин. Здесь во всех отделах укоренился запах какого-то несвежего дерьмеца. Причём, что удивительно, ничем таким «Копейка» не торгует. Я внимательно осмотрел все полки, – вполне обычный ассортимент. От пельменей до подгузников. Видимо, это просто такой корпоративный дух, – источника запаха нет, а воняет так, – хоть святых выноси!

Сначала я подумал, что этот запах, – всего лишь след какого-нибудь старичка с газами или человека, который, что называется, наступил. Но я пришёл в этот магазин второй, потом третий раз… либо у нас со старичком удивительным образом совпадает расписание, либо причина в ином. Одно хорошо, – у меня, благодаря аллергии, сейчас вышел из строя орган обоняния. Так что я, пожалуй, схожу в «Копейку», куплю две бутылочки «Бригадирского» пивка по пятнадцать рублей. Одну выпью, а другую вылью на алтарь бога экономии и разумного распределения доходов, поклониться которому в "Копейку" приходят многие. 

Международный кискин день!

Иллюстрация Даниила Хармса

Кошки, как известно, к высшим приматам не относятся. Поэтому аллергия на них у меня, а не наоборот. Но они, по-видимому, значительно милее, ибо моя холка не так уж часто ощущает прикосновение тонких женских пальцев с одиозным маникюром «под хищницу».  Кошкам, а что самое обидное, – котам в этом плане почему-то повезло больше чем мне, хотя я ещё в младенчестве не хуже многих научился воровать еду, «плевать» на окружающих и гадить на ковёр.

Но мы (я и мой брат Илья) не смотря ни на что, – люди. А люди, помимо прочего, поднаторели в освоении всевозможных пространств. Поговаривают даже, что человечество начало это освоение с постройки пирамид и зиккуратов  в Африке и Междуречье, а попыталось закончить выгребной ретирадой в деревне Сычёвка Ржевского района Тверской области.

В общем, когда кошки съехали, – мы заселились в новую квартиру при условии, что с ковром будем обращаться по-человечьи, а воровать еду станем только в Азбуке Вкуса из отдела «элитные улитки, позолоченные мидии и форшмак».  Всё бы ничего, но выезжая, кошки не потрудились забрать с собой свои высококачественные аллергены, которые, как выяснилось, с лёгкостью прокладывают себе дорогу к моей слизистой даже через Супрастин, марлевую повязку, кожу и железобетонные стены, выкрашенные в успокаивающий жёлтый цвет.

Короче, теперь, когда кому-нибудь удаётся удачно пошутить, мои голосовые связки вкупе с языком, зубами и изящно очерченным ртом вместо заливистого смеха издают звук, напоминающий одновременно скрип ржавых дверных петель, лай лисицы и шипение проколотого колеса. Что же до голоса, то теперь мне без труда удаётся фраза: «I'm your father, Luck!»

Словом, милые мои (и чужие, конечно) дамы – пантеры, рыси, а так же карликовые бенгальские кошечки, – коль скоро любые поздравления, произнесенные мною вслух, теперь могут быть услышаны лишь дельфинами на инфра частотах, поздравляю вас письменно. Но лично. От всего своего четырехкамерного сердца, из прекрасной однокомнатной квартиры шлю вам поздравление с праздником Восьмого Марта, известным также как День Взятия вышеупомянутой Сычёвки! Ура, и да пребудут с вами любовь, секс и хорошая кредитная история!

Квартирный невопрос ваще.

На фото я. Лично.

Первые двенадцать лет своей единственной и едва ли повторимой жизни я потратил на то, чтобы прийти к выводу о необходимости иметь собственное жильё. И тогда я украл доски. И гвозди. Совсем немного – так чтобы просто посмотреть, что будет. Получился домик на дереве и рассерженный дед. Это были его доски. И гвозди. Такая вот нехитрая алхимия.

Досок было мало, а гвоздей намного больше. Поэтому домик, после окончания строительства, напоминал какого-то троянского ежа.  Из него во все стороны торчали стальные шипы, а внутри сидели люди. Это были я с друзьями, и мы играли в карты. Нам было хорошо. Плохо было только пугливым воронам, –  им пришлось искать себе другое дерево.

Потом, спустя годы, у меня появилась комната в общежитии. То есть не комната, конечно, а верхняя часть койки – полка, как в поезде. Здесь уже обошлось без гвоздей, хотя определённое напряжение всё равно сохранилось – там внизу под дымными облаками на уровне нижних полок жили калмыки. В свободное от учёбы время, а оно у них было, калмыки курили гашиш, занимались сексом с дебелыми девками и воровали CD-плейеры у посетителей столичных рынков. Так друзья степей потихоньку завоёбывали Москву. Но я был счастлив. У меня появился свой дом. Ненадолго, правда.

Поверхность, на которой я спал, находилась так близко к потолку, что с утра я чаще всего просыпался от удара головой о железобетонную балку, при попытке взглянуть на часы. Дом, милый дом. От калмыков я, с согласия коменданта, сбежал к человеку, называвшему себя Ёган, и сразу стало ещё лучше. Калмыки, видимо, не простили мне измены и выбили нашу с Ёганом дверь своими смуглыми безволосыми закованными в броню ногами, подкрепляя это действие уверениями, что они хотят просто поговорить. В итоге, говорили мы через шкаф, которым пришлось на время загородить дверной проём.

После этого меня переселили в новую комнату, и я стал жить с Никульшиным. Это было почти счастьем, если бы не наш сосед по блоку – Славик с Владика (на русский это можно перевести как – Вячеслав из Владикавказа). Он был помешан на чистоте помещений, ног и чужих помыслов. У нас с ним были общий туалет и ванна. Он просил нас пИсать сидя, чтобы не брызгать, и чтобы блять никакого врот суки шума. С шумом мы худо-бедно пару раз справились, а вот насчёт второго условия, – мы так и не поняли, как сам Славик, при его-то габаритах, без посторонней помощи садится на раковину. Потом он привёз из Владика свою затюканную жену с такой низкой самооценкой, что даже худосочные общажные мыши в первый же день стали её презирать и съели, надо думать, весь запасённый Славиком стиральный порошок и мыло.

Когда мне вручили диплом архитектора и выгнали из общежития, я стал жить в офисе. Это было удобно, но не очень. В течение двух месяцев мы с братом ночевали под столом на мягком надувном матрасе. К утру матрас выдыхал весь воздух, и мы просыпались, с достаточно твёрдым намерением найти себе другое жильё. Плюс ко всему, жить на работе – это всё равно, что пѝсать сидя. С одной стороны – вполне рационально, а с другой – хочется всё-таки чувствовать себя человеком. Мужчиной, наконец.

Мы сняли квартиру. Это было непросто, но мы-таки достали. Двухкомнатная халупа находилась на первом этаже хрущёвки в ста четырёх шагах от дверей вагона  метро станции Пионерская. Каждый день в пять-тридцать утра к открытому всем ветрам перрону аккуратно подходил первый состав. «Осторожно, двери закрываются» – произносил какой-то мужчина, таким образом как бы дёргая за кольцо некоего парашюта, с которым мне снова предстояло десантироваться в реальность, – «Следующая станция Филёвский Парк».

Довольно часто я просыпался ночью уверенный, что мою комнату выбрали местом сведения счётов какие-то гопники. Кто-то кого-то жёстко строил, а я никак не мог понять кто и кого.  В панике я начинал оглядываться по сторонам, нащупывая под подушкой рукоять пистолета, пока не вспоминал, где я нахожусь и что из себя на самом деле представляю. В конце концов, очередная разборка под моим окном неизбежно переваливала через эндшпиль, и я снова засыпал под успокаивающее журчание молодецких струй. У аборигенов было не принято делать это сидя.

В нашей квартире имелся мягкий пол. Его плотность и упругость были таковы, что хождение по нему воспринималось как библейское чудо. По этому полу можно было передвигаться вплавь.  На ладьях и каноэ, например. Всё дело было в той сырой тёплой трухе, которая заменяла линолеуму привычные доски и фанеру. Я знаю – Никита Хрущёв не желал нам зла лично, но о гидроизоляции подвалов следовало бы подумать сразу. Ещё до начала строительства.  

Прошло шесть лет, и нам свезло. Мы были так ослеплены своим мещанским счастьем, что забыли про сущность и глубокий мистический смысл самого феномена везения. А везение, как известно, легко оборачивается крайними неудобствами, когда неизбежно соприкасается с приставкой «не». Короче, нам от одного близкого родственника перепала неплохая московская жилплощадь. Ленинский проспект, дом девяносто три, корпус три, квартира сто семьдесят один – две комнаты и столовая. Приходите, и располагайтесь. Правда, здесь уже завтра другим за вами жить-поживать. Они давно занимали, – мы просто как-то забыли предупредить, когда вы въезжали. Но это ведь ничего, правда? Вам же всё равно есть куда пойти... погреться?

С тех пор как Небытие всосало в себя тот первый домик на дереве, а потом и моего любимого деда, прошло много лет. Теперь любые пиломатериалы продаются совершенно свободно, да и гвозди больше не дефицит. Я, в конце-то концов, архитектор, преподаватель, неплохо готовлю, и никто больше не настаивает, чтобы я пИсал сидя. Короче, как-нибудь выкрутимся. И потом, если помните, с нами Иванов, а это кое-что да значит!

"Р" Дни Сурка в Москве.

Несмотря на то, что в году всего триста шестьдесят пять дней (плюс-минус), в городе Панксатони (штат Пенсильвания) знают, что Дней Сурка гораздо больше. Про это даже один раз сняли фильм – пособие для тех, кто хочет раз и навсегда стать провинциалом с красивой женщиной. Но нам до Панксатони далеко. В Москве Дней Сурка оказалось всего три, причём два из них выпали на понедельник, а один перенесли из-за праздников.

Сурков, как выяснилось, в столице много. Сначала возникла мысль съездить в подмосковный Зверосовхоз, где их выращивают на шубки. Но нам был нужен холёный предсказатель погоды, а не заключённый концентрационного лагеря. Такому доверия нет. Он, если надо, не только тень свою увидит, но и мать родную сдаст. Нет, искать нужно было в другом месте.

Сурок по имени Фил в Москве живёт, но его хозяйка Анна Кирилова не оставила  в интернете номер своего телефона. Верх эгоизма – иметь при себе столь мощный метеорологический инструмент, и пользоваться им в одну пачку. Правда, подобного предсказателя может позволить себе каждый. Стоит зверь около шести с половиной тысяч наших низкоэнтропийных углеводородных рублей.

В итоге, единственным верным, на наш взгляд, решением оказалось посещение Государственного Дарвиновского Музея, где хранится скелет пращура всех сурков. Во-первых, скелеты не врут (впрочем, они не делают вообще ничего), а во-вторых я обещал освещать события скорее изнутри, нежели снаружи.  Так что, приступим.

Дарвин – мужик! Без вопросов. У него был огромный дубовый стол и лампа с зелёным абажуром. Как у Ленина, только поновее. Ещё, если судить по экспозиции, в его кабинете висел его же собственный портрет в тяжёлой резной раме. К суркам Чарльз относился с почтением и включил-таки их в эволюционную последовательность, о чём свидетельствуют сами сурки, павшие жертвами серийного таксидермиста. Эти чучела не видят своих теней – свет в музее рассеянный.

Фотографии Саши Коптеловой

Скелет древнего сурка (если вы понимаете, о чём я) поражает воображение и дурно влияет на психику. К сожалению, закончив труд о происхождении видов, Дарвин так и не объяснил, почему сурки стали так милы и послушны. Предок Фила явно был рождён не для предсказаний погоды. Единственное, что он мог бы предсказать любому человеку – это скорую и неизбежно мучительную смерть. В общем, мы ни о чём его не спросили. Тем более, говорят, что это скелет совсем другого животного. Даже двух. Врут.

В музее, помимо прочего, имеются бюсты различных полулюдей. Кроманьонцев там, австралопитеков и так далее. Считается, что именно среди них жил тот, кто догадался ежегодно будить сурков, чтобы спрашивать про тень и определять, таким образом, продолжительность зимы. Талантливый скульптор схватил самую суть натуры каждого из них. Грубые лица печальны и мудры. Прикованные цепью эволюции к своим шалашам и пещерам, эти товарищи с развитыми надбровными дугами, похоже, многое знали о будущем, которое, как известно, уже наступило. Во взгляде австралопитека скорбь о бесследном исчезновении его вида, а кроманьонец готов пофилософствовать о судьбе родной стоянки, через которую должен в итоге пройти трубопровод. Говорят, директор музея – его потомок.

Под транспарантом «Среда обитания современного человека» замыкает шествие типичный пелевинский Homo Zapiens с каким-то неопрятным зверем на коленях. Подобно герою Билла Мюррея, он вынужден проживать один и тот же дрянной день снова и снова. Мало того, – в угоду публике какие-то звери повернули его пластмассовое тело в сторону от телевизора. Видите на полочке бутылки с различными гидроксильными составами? Да, мужчина пьёт. И курит «Кент». Его отёчное лицо сильно отличается от лиц доисторических предков. В нём уже нет первобытной страстности и чистоты, зато оно выражает явное знание о скором и, похоже, долгожданном апокалипсисе. Автор экспозиции хотел, видимо, вызвать у посетителей жалость к самим себе, ловко используя встроенный в каждый человеческий мозг алгоритм отождествления. Короче, на этой холостяцкой кухне эволюция вида Homo заканчивается. Но потихоньку вернёмся к погоде.

(Читать тихо, голосом Татьяны Митковой) Сегодня второе февраля две тысячи одиннадцатого года. Галактика Млечный Путь. Зима. Облачно. Пробудившиеся ото сна сурки, барсуки и ежи не видят своих теней. Они выползают из норок и под тихое пение отправляются на поиски весны. Говорят, – они знают, где искать. Не будем им мешать, и тихо-тихо займём пока очередь в шиномонтаж. Верьте, что проснувшись утром, мы все без исключения окажемся на один день ближе к половодьям, коротким юбками, томным взглядам и дисбактериозу! Зима подходит к концу, – расчехляйтесь!*

*материал подготовлен совместно с Интернет-ресурсом «Яндекс – Сурок».

Иванов.

В жизни каждого блогера есть свой Иванов. Это точно. Проверял. Кто не верит, может взять мышку, пиво и перепроверить. Для кого-то Иванов – это третий муж, для кого-то – ваще не вариант. Кто-то считает Иванова своим соседом, кто-то путает его с механиком Жорой! Есть Ивановы честные, есть умеющие пить, а есть один калмык. У Ивановых бывают смешные уши, затяжные болезни, и две судимости. Они бывают мужчинами, бывают дизайнерами с макбуками, и даже женщинами! Разнообразие их характеров и судеб поражает! Вся так называемая блогосфера стоит на тысячах Ивановых, как на трёх китах.

В детском саду я дружил с Ивановым. В школе –  с другим Ивановым. Теперь всех их с блеском заменил Иванов, и ещё не вечер. В смысле, сейчас действительно не вечер. Жизнь многих, многих людей привязана к тому или иному Иванову. На квазисинхронных и «геостационарных» орбитах в поле тяготения вокруг них вращаются толпы обывателей. Ивановых кормят котлетами красивые женщины. По Ивановым пешком ходят дети. Сам видел.

Многие забыли, как устроен этот Мир. И напрасно. Если буквально на часок заглянуть в суть всех вещей, или хотя бы засунуть туда руку, то окажется, что там опять же Иванов. Сегодня наткнулся на ещё один пост про Иванова в блоге Славы Сэ. В очередной раз поразился, до чего же ёмкая эта фамилия. В смысле – Иванов. Никто не называет Ивановых по именам. Иванов, и всё. Может быть, отсюда и складывается впечатление, что всегда имеется в виду какой-то одни конкретный первопричинный Иванов?

Это я к тому, что у Иванова всё же есть имя. Привет тебе, Димон! Спасибо, что оплатил мой  Интернет. Как дела?

Карьера.

Уже какое-то время я не работаю. Вместо этого я беру деньги в долг, – так удобнее. В этом и заключается секрет моего нынешнего благополучия. Совсем немногие умеют так устраиваться как я, а ведь могли бы! Вместо того чтобы просиживать свои штаны с начёсом перед казёнными мониторами, маскируя беспорядочный обмен ссылками в социальных сетях составлением скучных отчётов и смет, мы все могли бы сейчас крутить своими округлыми и пока ещё крепкими как орехи попками на каком-нибудь убойном танцполе! Целовать плечи, пылать страстью, вдыхать ароматы, пить коктейли или есть миноги! Всего-то и нужно – забыть о будущем и вспомнить о себе!

Но ко мне почему-то никто не прислушивается. Все работают как дизеля̀, а я стою в очереди с авоськой пива и подсчитываю мелочь. На миноги явно не хватает. Не представляю, сколько ещё можно прожить Робинзоном на этом острове праздности и вынужденного безделья. Пойду вздремну, пожалуй, а завтра пускай утлая лодчонка моей жизни поскрипывая под тяжестью моего же резюме отчалит к берегам получек, тринадцатых зарплат и выслуги лет. Короче, возьмусь за ум и буду за него держаться. Сколько смогу. Засекайте!

13. ПВС. Школа.

автор иллюстрации Tim Yarzhombek

Образование – штука неплохая, но насилие круче! Поэтому, видимо, в моей школе упор был сделан на второе. Должен сразу сказать, что меня много били, хотя я даже никогда не был евреем, а это обидно вдвойне. Видимо, некоторые люди раздражают общественность не хуже семитов, и жаль, что я не догадался хотя бы давать деньги в рост, – проблем, конечно, не стало бы меньше, но, возможно, сейчас я смог бы позволить себе новый костюм!   

Всё началось, когда на лацкан моего синего пиджачка прикололи значок октябрёнка. Порой мне кажется, что я никогда не был так горд собой, как в то осеннее утро, но это, конечно, неправда, –  пионерский галстук был гораздо более желанным артефактом, чем портрет Володи Ульянова в пятиконечной рамочке. И возможно, что именно тогда, приняв на грудь звезду, я ощутил в себе ту богатырскую силу, что в итоге ни разу так и не пришла мне на помощь. А ведь я просил.

Сначала меня бил человек по кличке Ссака. Он делал это исключительно на переменах, оставляя таким образом за моей учительницей право унижать меня во время уроков. У меня даже одно время сложилось впечатление, что они состоят в сговоре. Но потом оказалось, что это было тривиальным совпадением. В сговоре состояли совершенно другие люди, и по другому поводу.

Некоторые дети обладают врождённым чувством ритма, некоторые – чувством локтя, а некоторые – чувством собственного превосходства.  Короче, некоторым везёт. Мне же всегда везло в других чувствах, и доказательством этому может служить факт, что я до сих пор не женат. Впрочем, это другая история.

Где-то к пятому классу некоторые одарённые школьники стали объединяться в группы по принципу интеллектуальной недостаточности и избивать тех, кто умел бегло читать, писать и считать. Я никогда не был отличником, и поэтому фраза: «Слышь, выйдем, поговорим, ёпт» иногда всё же адресовалась не мне. Впрочем, отличников у нас вообще было немного, а вот всевозможных Креббов и Гойлов хватало. С другой стороны, чего ещё можно было ожидать от школы «октябрьских железнодорожников»? Видимо, мне с самого начала не стоило всерьёз рассчитывать на обращение «сударь», бальные танцы и дуэльные «лепажи»!

Впрочем, я тоже кое-кого бил. Это случалось всего несколько раз, и мне в итоге всегда становилось не противно даже, а как-то тоскливо. Ведь мне приходилось самоутверждаться подобным образом, используя в качестве объекта насилия людей заведомо слабее, а зачастую гораздо умнее меня. Словом, школьные гопники были настоящими королями, ибо сама природа выступала на их стороне. Они представляли собой сплочённый коллектив с чёткой иерархией, построенной на принципе «кто сильнее, тот и прав». Мы же после контактов с ними были вынуждены восстанавливать свою психику, используя всё тот же принцип. Единственным существенным отличием между нами было то, что от бития морд в нашем арьергарде никакого сплочения не образовывалось, ибо постоянная рефлексия и сомнения в своей абсолютной правоте только разобщали нас. 

Вообще, проблема всех думающих людей в том, что они думают слишком долго. Любишь систематизировать полученную информацию? Молодец! Пристрастился подвергать сомнению прописные истины? Что же, никто тебе слова не скажет! Балуешься анализом допущенных ошибок? Бог тебе судья! Только вот побыстрее бы надо! Иначе, пока ты размышляешь о том, сколько зла принесёт в мир твоё решение поговорить с соседями о снижении уровня производимого ими по ночам шума, эти самые соседи уже проголосуют за Единую Россию, а то и станут депутатами Федерального Собрания! Словом, многим из нас очень не хватает скорости.

Но не всё было так плохо – иногда и я оказывался на высоте. Однажды мой одноклассник, очень остроумно называвший себя Серым, в очередной раз загнал меня в один из дальних углов и вызвал, что называется, на бой. Ему было очень важно сделать это громко и открыто, чтобы все видели, какой он сильный и смелый. И когда он таки одолел меня и уже сидел на моих лопатках, одна из зашуганных отличниц по имени Ира взяла со стола тяжеленую стопку учебников, подошла сзади к улыбающемуся Серому и обрушила этот ворох знаний ему на голову. Спасла меня, в общем. Таким образом, мне был показан пример гражданского неповиновения, и я понял, что способен на большее, нежели слизывание пыли с линолеума. В следующий раз, когда Серый предложил мне снова померяться с ним силами – а случилось это через сорок пять минут, – перед ним стоял совершенно другой человек. Дело в том, что я всегда знал, что сильнее его. Это становилось ясно на любом уроке физкультуры. Изменилось другое: я уже не боялся, что за Серого отомстят его соратники. Ведь я был не один. На меня смотрела Ира и она всё ещё на что-то надеялась.

Как только Серый занял боевую позицию, я нанёс ему прямой в челюсть. Он не успел среагировать. Он просто не верил в меня. Из разбитой губы потекла кровь, и Серый заплакал. Он был так унижен, что не смог даже стоять на ногах, и присел на стоявший рядом стульчик. Когда в класс вошла учительница, Серый всё ещё растирал по лицу кровавые слёзы, и жалобно всхлипывал. После этого случая наши отношения наладились.

Я стал позволять ему списывать у меня контрольные, за что Серый отдавал мне каждый раз по одному из своих коллекционных вкладышей, пока все они не перешли в мои руки. Тогда я разрешил списывать просто так, ведь в его списывании совершенно не было никакого смысла, – я получал «тройку», «четвёрку» или «пятёрку», а он всегда только «два». Дело было в том, что он сидел впереди меня и, оборачиваясь при списывании, видел мою тетрадь перевёрнутой. Не имея в таком положении возможности понять где право, – где лево (тем более что списывать нужно было быстро), Серый менял местами стоящие рядом цифры (скажем, вместо 25 он писал 52), в результате чего мой расчёт превращался в бессмысленный набор знаков. Но он всё понимал, и мы не ссорились.

Конечно, навыками противостояния физическому насилию моё школьное образование не ограничилось. У некоторых учителей в жизни тоже не всё было ладно, и они старались нахаляву самоутвердиться за счёт своих учеников. Правда, здесь должен отметить, что таких было подавляющее меньшинство. К этому меньшинству, безусловно, относилась учительница Английского Языка, которая называлась Римма Александровна. Не знаю её фамилии, но, думаю, ей подошло бы что-то вроде Константинополева-Вторая. Она любила надевать розовое полупрозрачное платье (похожее на то, что Марла Сингер купила за один доллар на распродаже) и открывать настежь все окна. Зимой. Она любила прохладу.

Сейчас я её понимаю. Думаю, мы бы тоже любили эту прохладу, если бы пили столько водки, сколько она. Но нам было нельзя. Вместо этого на урок Английского мы приходили в верхней одежде. Она редко бывала трезва, так что и кричала на нас нечасто. Благодаря её урокам, единственный английский оборот, перевод которого я знал к моменту окончания школы, это old bitch.

Но кроме учителей и учеников в школе есть ещё и администрация. Кто-то сломал школьный забор. Ещё кто-то видел, что это был я. Ещё кто-то забыл, что в это время я находился в другом месте. Меня вызвали к директору. На меня кричали. На меня брызгали слюной. Меня уже не в первый раз обзывали сраным интеллигентом. Но это не действовало. Ссака сделал своё дело – я стал устойчив к оскорблениям и ударам судьбы. Меня заставили чинить поруганное ограждение. Я в отместку разочаровался в людях и перестал уважать старших.

Каждый год в нашей школе проводился конкурс  «Учитель Года». Голосовали исключительно ученики. Из года в год за первое место боролись учитель Физики и учительница Химии. Подобно Оксфорду и Кембриджу, которые периодически сменяют друг друга на подиуме традиционной регаты, эти учителя попеременно занимали первое место. В общем, никогда нельзя было знать наверняка, кто из них победит. В школе были и другие педагоги, достойные награды, но в их кабинетах не было различных там амперметров и всяких соляных кислот, поэтому они не воспринимались всерьёз. В тот раз основная борьба между этими учителями происходила внутри меня. Я очень долго не мог решить, кому из них отдать предпочтение. В итоге я проголосовал за Физику. Видимо, Эйнштейн мне нравился больше Менделеева. По результатам голосования Физика победила. Но учитель не поверил мне, когда я рассказал ему о своём выборе. Его нетрудно понять. Ведь беспринципному подростку в рваных джинсах, который только что сорвал урок глупой и, что самое ужасное, действительно смешной выходкой, поверить совсем непросто. Особенно когда он после всего содеянного нагло признаётся тебе в любви.

В старших классах я стал много читать, играть в карты на деньги и курить. А ещё я рисовал. В моих тетрадях нельзя было прочесть ни одного предложения. Я составлял стенограммы. Слова и фразы я заменял маленькими рисуночками, позволявшими добиться необходимой скорости и плотности записи, а заодно развлекавшими меня. Например, фраза «физическое тело находится в состоянии покоя или равномерного прямолинейного движения, если на него не влияют силы или действие сил скомпенсировано» выглядела как спящий голый человек, кровать которого на колёсиках едет по дороге на красный сигнал светофора. Внизу рисунка надпись – «сила не действует, компенсация в рублях». Прочитать и понять такой конспект было совершенно невозможно. Поэтому мне тупо приходилось всё запоминать, таким образом развивая память.

Учитель Года, хоть и не уставал награждать меня двойками, прощал мне пристрастие к изобразительному искусству, вспоминая Пушкина, которому, мол, в лицее на занятиях не давали писать стихи – а потом вон что вышло! Совсем по-другому обстояли дела с учителем ОБЖ, который вёл также уроки рисования. Однажды он обнаружил, что под темой занятия «Поражающий фактор ударной волны при ядерном взрыве» в моей тетради к концу урока не появилось ни одной буквы, зато был нарисован мощный ядерный взрыв, разрушенный город, мёртвые люди повсюду и Терминатор. Тогда он отобрал тетрадь, дал мне подзатыльник и ушёл в оружейку. На мои просьбы вернуть законную собственность он ответил отказом. Через несколько дней я попросил снова. Он снова отказал, объяснив, что уже и не помнит, в какой унитаз он мою тетрадь спустил. Когда он отвернулся, я украл из его каморки первое, что попалось под руку. Я не видел, что беру. Не было у меня на это времени. Обнаружилось же, что моим заложником стала книжка «Французы смеются» с натуральными порнографическими рисунками, иллюстрирующими пошлые анекдоты на тему «возвращается муж из командировки, а в его постели три незнакомки».

Прошло несколько дней, прежде чем он понял, кто украл и почему. Ко мне стали приходить делегаты. Поочерёдно все учителя-мужчины ловили меня в коридорах, и просили вернуть то, что я взял. Я совершенно резонно интересовался, что же именно я должен вернуть? Они смущались, и отпускали меня. Последним делегатом стал Учитель Года. Он печально улыбнулся и сказал, что, несмотря ни на что, знает – я хороший человек. На это я возразил ему, что вопрос с возвращением украденного готов решать только через директора, которым, к моему счастью, на тот момент была женщина. Ещё я сказал, что в подробностях могу описать вещь, которую украли у меня. Это тетрадь с моими рисунками. А вот в краже чего и с какими именно рисунками подозревают меня, мне почему-то никто не говорит! Пусть вызовут в школу моих родителей! Пусть расскажут им, что их отпрыск стал вором. Пусть скажут, что именно я взял, и тогда я верну взятое! Короче, после этого меня навсегда оставили в покое и  больше не мешали рисовать.

Последним актом насилия надо мной, произведённым в школе, стала прощальная речь директора. Но оказалось – это было насилием над директором. Думаю, что без принуждения нельзя с таким трагичным видом, так долго и скучно выстраивать постмодернистские аллюзии, из которых проистекает нехитрый, в общем-то, вывод о том, что мы больше никогда не увидимся, а жизнь при этом сложна и абсурдна. Сейчас ко всем этим людям я не испытываю ничего, кроме глухой и беспощадной жалости. Что же касается Учителя Года, то и сегодня я уверен, что не ошибся при голосовании. Впрочем, об этом отдельный рассказ.

Закажи меня!

Друзья, читатели и тот парень, что интересовался про цыпочек, к вам обращаюсь. Дело в том, что я сам не местный, а одна моя подруга считает (цитирую): «…ты не используешь свой талант вести репортажи, а пишешь черт знает что…». С таким мнением я не могу не считаться, а стало быть, должен что-то предпринять. И я придумал две вещи. Про первую не скажу, – уж больно она неприлична, а вот на второй, пожалуй, задержу ваше внимание.

Предлагаю следующее. Каждый из вас, кто готов присоединиться к мнению Наташи  (а именно так зовут одну подругу), может указать  мне на тему для репортажа. Подумайте,  на какое событие, место, человека или, скажем, предмет вы хотели бы посмотреть сквозь, так сказать, призму десятипальцевого слепого метода печати, которым я худо-бедно владею.

Обещаю, что если мне понравится тема, я готов выехать, выйти, вылететь или выползти на место событий, чтобы ознакомиться со всеми подробностями прямо изнутри. Ну, и конечно предлагаю посмотреть, что из всего этого выйдет. Короче, закажите себе репортаж, и ни о чём не жалейте хотя бы пару дней!