Вожак приказать нам идти на соседей.
Мы взять все дубины и копья с собою.
Должны защитить свои женщин и дети.
Так он нам сказать, чтоб готовиться к бою.
Шаман накамлать нам хороший погода,
мы съесть мухоморы и высосать мозга
у трёх обезьяна из разный порода,
чтоб думать и бегать нам быть очень просто…
Нас всех убивать, когда серые волки,
соседям служить и поднять всю общину.
И нас насадить на шершавые палки,
и съесть на обед все, кто зваться мужчина.
В тот день я письмо получил из столицы:
«Квинт, варвар на севере снова лютует,
и должен в своей же крови утопиться.
Столица сгорела. Германик ликует».
Но нас не касалось, что делает цезарь.
Сомнений в нас было, как разума в курах.
Мы лагерь свернули, и двинулись резать
презренных зверей в человеческих шкурах.
В саду магистрата нас взяли без бою.
Кто ж знал, что жилище сменило хозяев?
Три дня я пытался покончить с собою,
пока мою кожу ломтями срезали.
Следы топоров ли, потёки воды ли,
на лицах бескровных и кованных латах?
Мы мёртвыми стали, мы воинами были,
и нас по равнинам гоняли когда-то
рожки и знамёна, кресты, полководцы,
долги, вожделение праведной мести…
И гибли от нашей руки инородцы,
и мы с инородцами падали вместе,
но вновь поднимались (о старые Боги!),
и только упрямо и злобно хрипели,
когда нас развешивали вдоль дороги,
где плакали ивы, и ветви скрипели.
Покорнейше ваш, — начинаю с конца я,
поскольку конец уже, видимо, близок, —
драгун, что когда-то, оружьем бряцая,
предстал перед вами, о юная Лиза!
Ваш ангельский лик не давал мне покою,
пока я месил здесь кровавую жижу…
Как жаль, что не вижу пера под рукою,
и самой руки, если честно, не вижу…
А вижу вдали тёмно-серые гумна,
да падает снег, как целебная вата…
Свинец подбирается к сердцу драгуна,
любимого вами, быть может, когда-то…
Эрцгерцог в Раю, мы, как будто, напротив.
Приказано выстоять, — будь мы атланты.
Мы два по пять лет в этой блядской пехоте.
Мы — жопа «Японской» и сердце Антанты.
Германцы, Болгары, Австрийцы, Османы…
Кто пулей возьмёт, кто железом под кожу.
Но нам умирать от проклятой «испанки»
без боя, без чести и с синею рожей.
Зачем это все? Мы не в поисках смысла
ушли на войну по повинности общей.
Не в нашу качнулось судьбы коромысло,
что ж, Бога не судят, на Бога не ропщут.
Сержант был — говно. Да и сами мы тоже
не графских кровей, и не царских кровей.
Но в бате-штрафном не судили по рожам, —
врагу было похуй, кто даст пиздюлей.
Винтовка одна на троих, а портянки
имели привычку нещадно вонять.
Летёха визжал, мол, по правую танки!
За Сталина, Родину, ёп вашу мать!
Мы глину жевали, и ей же блевали,
тюрьма нам казалась наградой наград…
А тех, что случайно тогда выживали,
у леса встречали отряды заград…
Меня, если слышали, миной задело,
а Фюрер… про Фюрера я опускаю…
Они ненавидят нас, в общем, за дело,
и я, извините, вполне допускаю,
что прав был учитель с Райхенбергер штрассе,
тот унтер, которого вы наградили,
когда говорил, что деленье на расы
мы сами в безумье своём породили…
Однако, не время для дружеских споров, —
мне с вами пора ненадолго проститься.
Я миной, как сказано выше, распорот,
и жду вас во вторник у берега Стикса.
Зачем? Говорили, да я не запомнил.
Мы здесь оказались инкогнито, в общем.
Я каску лисичками было наполнил,
и двинулся к нашим насквозь через рощу.
Кукушка мечтала о жизни грядущей,
журчал ручеёк, облетали осины…
Снаряд был с пригорка, наверное, пущен,
и воздух горячим стал невыносимо.
Два брата и мама получат известье:
«Лежал без сознания около суток,
а захоронен под Псковом в безвестьи.
Мужайтесь, крепитесь, храните рассудок».
Что дальше? Уверен, крушение мира, —
неверных постигнет великая кара!
Над Темзой и Сеной звучанье Такбира
придаст бесконечно Аллаху «акбара»!
На Рейне и Шпрее, на Тибре и Волге
расстелются утром ковры для салята…
И в пламени белом горящие волки
вопить будут словно слепые ягнята…
Но, впрочем, за дело. Айфон и взрыватель —
рванёт, что не в граммах оценят, а в баллах —
за Русь, за Рамзана, за братиев, мать их,
ла илаха иль, твою за ногу, аллах!
